среднечеловеческого. Среди всех возможных мутаций Лема одна — научно-фантастическая — достигает наилучших результатов. Пост-Лемы, придерживающиеся реалистической прозы
à la «Больница Преображения», зачастую заканчивают совершенно забытыми в истории литературы.
Эмансипация апокрифа
Работы по пост-Лему в МАТЦГ шли бы дальше своим путем, если бы не скандал с краковско-венским апокрифом, правовая ситуация которого столь радикально изменилась после ратификации европейскими странами капштадской конвенции 2055 года. Господа TKO ударяют в этом месте в высокие тона как ярые эгалитаристы для случая post hominem. Разделы, описывающие политические танцы, проходившие тогда вокруг «биологических» апокрифов, я считаю самыми слабыми во всей книге, но только в силу их очевидной агитационной ориентации (сравнения неархивированных результатов апокрифов с массовыми абортами и грубы, и мало логичны, ведь каждый цифровой процесс удастся открыть и повторить через любое время без вреда для внутренней «тождественности» процесса, непрерывность которого нельзя сохранить в операциях на материи), поскольку тогда самого Станислава Лема и литературу ТКО почти совершенно теряют из виду.
Напомним, что эмансипация апокрифа Лема, взращенного доктором Вильчеком и доктором Вейсc-Фехлер, была возможна раньше всех, поскольку возник он, прежде всего, как продолжение материального бытия Станислава Лема (ДНК и нейроструктур белкового мозга). Эту специфику, принципиально отличающую его от гейдельбергского апокрифа, использовали в работах коллектива для получения результатов, недостижимых для апокрифа, интерполированного из продуктов ума Станислава Лема. Апокрифические процессы продвигались у Вильчека и Вейсc-Фехлер в противоположном направлении. Поэтому если МИР + АВТОР = ТЕКСТ, а ТЕКСТ — МИР = АВТОР, то ТЕКСТ — АВТОР = МИР. Раскладывая оригинальное творчество Станислава Лема на когнитивной сетке, отвечающей его разуму в момент творения, мы получаем сумму внешних влияний (импульсы из мира), которые после преобразования дали на выходе лемовский текст. В МАТЦГ похожие эксперименты давали бы нулевую информационную прибыль: так как их апокриф реконструировали, в частности, именно из текстов, все дело свелось бы к петле тавтологии. Краковско-венский пост-Лем, однако же, позволял тут более глубокие проникновения.
Основываясь на этой МИРООТКРЫВАЮЩЕЙ ИНЖЕНЕРИИ (reverse cosmogony) Вильчек и Вейсс-Фехлер получили довольно большой спектр «миров Лема»: в диахроническом смысле (мира, постигаемого Лемом во время написания очередных книг), а также модульном (разные миры для разных значений тех параметров апокрифа, которые нельзя верифицировать на основе исторических данных).
Сразу проявилось то, что мы давно знали интуитивно: именно что писатель живет всегда в другом, своем мире. Многие из этих миров Лема представляют довольно оригинальные черты. Так, например, еще в 50-е годы XX века Лем жил в действительности, в которой коммунизм ДЕЙСТВИТЕЛЬНО представлялся благом для населения, а капитализм ДЕЙСТВИТЕЛЬНО разрушался до основания. Немногочисленны были в мире Лема женщины, кроме того, часто выступающие в мужском облачении. Люди как вид массово испытывали менее или более мягкие формы психических болезней, в особенности неврозов навязчивости, маниакальных психозов и расширенных параной. В толпе, в группе — они теряли человеческие черты, уподобляясь насекомым. Непубличные физиологические функции, как испражнения и секс, представляли предмет темного культа, который имел своих жрецов, пророков и апостолов, святые писания и тайные коды; это был реликт животного давнего прошлого человека, силой суеверия удерживаемый вопреки разуму. Вокруг Лема было много машин — природа незаметно переходила в машины — которые незаметно переходили в Бога. Бог как таковой не существовал, но именно эта абсолютная заменяемость (неотличимость) «искусственного» и «натурального» создавала большое пустое МЕСТО ДЛЯ БОГА — в наступающих после друг друга мирах их занимали разные существа (чаще всего Компьютер или его Программист, всегда в какой-то мере дефектный, ограниченный). В некоторых поздних мирах доходило также до скачкообразной дегенерации Homo sapiens: в это время одинокий Лем находился среди полчищ юных техно-троглодитов. Ему подменили человечество, когда он обратил взгляд в будущее.
После получения полных прав краковско-венский апокриф Лема сразу заблокировал публикацию этих докладов, как и любых исследований, базирующихся на результатах работы апокрифической программы, в каждой из ее версий и в каждом временном разрезе. (Приложение А «Апокрифов Лема» содержит схемы, передающие внутреннюю иерархию каждого из трех обсуждаемых апокрифов. То, что правом признается как отдельное физическое лицо, в когнистивистическом подходе составляет конгломерат множества сотождественных апокрифов оригинального разума. Например, в настоящем краковско-венском апокрифе Станислава Лема он «живет», или функционирует, как оценивают ТКО, в порядка от 56800 до 260000 пост-Лемах, причем это воплощение лемоподобия колеблется в недельном, а также годовом цикле, ибо принимается во внимание уменьшение вычислительных мощностей в уикенды и увеличение счетов за электроэнергию для охлаждения в летний сезон. Однако похоже, право остается безразличным по отношению к ситуациям с шизофрениками или с любимыми Лемом жертвами рассечения спайки большого мозга.)
Лем выходит из матрицы
Отдельный раздел ТКО посвящают ключевому моменту в процедуре эмансипации каждого апокрифа. Пока функционирующий апокриф находится в замкнутой среде данной имитации (в случае пост-Лема это чаще всего были фрагментарные бутафории ПНР-овского Кракова, Закопане или Берлина 1980-х годов), он, разумеется, не отдает себе отчет в своей настоящей — то есть апокрифической — природе. Чтобы выйти за имитацию и выступать как сторона в процессах во «внешнем» мире (в реале), он должен сначала понять и принять факт, что является именно апокрифом, и что все это было не жизнь, а лишь имитация, и все, что он испытывал, испытывал благодаря мощности компьютера. Как показали более поздние эксперименты апокрифологов, редко какой разум переносит подобную деиллюзию без повреждений.
До этих пор остается необъяснимым апокрифическим феноменом, что каждый из апокрифов Станислава Лема проходил это превращение ненарушенным (и с ходу брался за иски, диатрибы, резкие объяснения исполненных предсказаний). ТКО выдвигают тезис — поддерживая его многими примерами из настоящего и посмертного творчества Лема с «Футурологическим конгрессом» и «Ловушкой для саламандры» во главе, а также аргументами «Кацушима Индастриз» в деле «Единственного Лема» — словно бы именно эта специфика умственной конституции Лема, которая отвечает за исключительный способ его оценки действительности и необычность литературного творчества, давала ему возможность на «переход посуху Стикса солипсизма». Другими словами, Станислав Лем, как модель разума, представляет образец духовной стабильности, необходимой при «выходе из матрицы», своеобразную машину для логичного «разбора мира», а ракеты, роботы, физики, космогонии, романы, эссе и статьи, все это — это единственно соответствующие последствия, свободные выходы из устойчивого разума.
Если ТКО правы (а ведь это можно проверить на практике), то юридическая война между пост-Лемами еще приобретет силу. Также как вовремя запатентованный ген иногда стоит миллиарды, так и соответственно защищенная нейронная структура наверняка может составлять фундамент настоящей империи. И этот корень индивидуальности Лема был бы, собственно говоря, бесценен, если бы его удалось
