у них была одна — забрать себе чужое, то, что им не принадлежит, только первые делали это тайно, за что часто платили своими жизнями, а вторые явно, да еще так, что им требуемое с поклонами приносили и просили его принять.
— Тонкое замечание, — отметил я, найдя-таки письмо и щелкнув пальцами, — но верное. Значит, только доброй волей.
— И с бумагами. Расписка, а еще лучше договор купли-продажи. Хоть какой, главное — с подписью, — добавил Анвар. — Ясно, что отправить часы в Турцию можно и без документов, найдутся люди, которые их и у вас, и у нас через границу перенесут без хлопот, тем более что ничего противозаконного тут нет, если это и культурное достояние, то никак не российское. Но что потом? Тот, кому они обещаны, иногда отдает предметы на выставки, а там все сложнее.
— Понял-понял, — покивал я, заводя машину. — Нужны бумаги, значит, будут. Главное — бабулю уломать на продажу. Жди моего звонка с новостями часа через два-три. Да, как там Геля? Замуж не вышла? Просто она мне тут недавно чем-то таким грозилась, за ней какой-то миллионер вроде как ухаживать начал.
— Был такой, — наверное, таким голосом говорил бы сытый, добрый, но очень опасный хищник, имей он дар речи, — подарки дарил, на «феррари» катал, пел, как бюльбюль. Это у нас птичка такая есть, маленькая, но голосистая. Но мне он не понравился.
— И? — насторожился я.
— Плохое задумал, — выдержав паузу, продолжил турок. — Когда того, чего хотел, добром и уговорами не получил, решил так все взять, без согласия. Ждать, должно быть, надоело, да и привык, что деньги все всегда решают. Молодой, глупый, не то что его дед. Тот умнее, потому и стал тем, кем стал.
— Он умер легко? — уточнил я, не сомневаясь в том, чем закончилась история жизни жадного до девичьего тела наследника капиталов сильно разумного деда.
— Да. Просто остановилось сердце. Так бывает.
— Геля?
— Она ничего не видела. Спала. Он ей в вино хитрого зелья подлил на основе опиатов. Думаю, не в первый раз так поступал, в памяти ее почти ничего не осталось. Но она у тебя умная, наверняка все поняла, но при этом никакой грусти по ушедшему на каменные равнины сластолюбцу не испытывает. По тебе, брат, — да. Даже щербет не пьет, слушай! А ведь его любит.
— Спасибо тебе, эффенди, — теперь уже абсолютно без наигрыша сказал я. — Должен буду.
— Не будешь, — мягко произнес Анвар. — Я обещал — твоя женщина под моей защитой. В тот день, когда я нарушу такое обещание, то сразу, разбежавшись, прыгну со скалы прямо в море. Потому что зачем тогда жить? И не волнуйся насчет последствий. Твою ханум двадцать человек в тот вечер видели в баре, где она пила самбуку и танцевала. Еще двадцать подтвердили полиции, что тот аптал поднимался в свои покои один. И сыщикам, что наняла семья покойника для расследования, тоже. Да и тело его родные уже увезли на родину.
Вот как после такого часы не добыть? Да никак. Жди, Анна Христофоровна. Еду. Хотя когда старушка с вот таким отчеством, то точно грядет трудный разговор. С Петровнами и Сергеевнами куда проще общий язык найти…
Глава 15
— Опаздываешь, — недовольно заявил Баженов, когда я уселся в его «Санта-Фэ», припаркованную в одном из переулков, расположенных рядом с клубом Саркисяна. — Вот конкретно не люблю непунктуальных людей. Тебя до сего дня таковым не считал, теперь сомневаться начал.
— Виноват, — покаянно вздохнул я. — Исправлюсь.
А как бы я успел вовремя, если мне пришлось неслабые такие петли по городу закладывать? Да еще наверняка штрафов на немаленькую сумму накапает. Нет, изначально времени было как бы даже с запасом, да больно старушка оказалась непростая и хваткая, несмотря на то что годков ей натикало сильно немало.
Сначала Анна Христофоровна долго не хотела в дом пускать, несмотря на все мое обаяние и неслабые коммуникативные навыки, даже чуть полицию не вызвала. Но это ладно, бабули нынче ученые, абы кому не верят, да и дом тот бьется под понятие «полная чаша». Затем, осознав цель моего визита, она все же разрешила попасть внутрь, где неслабо так на мне потопталась, рассказывая о том, что часы эти не просто так, это семейная реликвия, перешедшая ей от папы, а тому от деда и так далее, потому сама мысль о расставании с ними кощунственна. Мол, никаких денег не хватит ни у меня, ни у кого-то другого, чтобы выкупить то, что цены для нее лично в принципе не имеет. И все это изрекалось надменно, не сказать пафосно, сквозь прищуренный глаз. Мне же осталось только сидеть, слушать и обтекать.
Но все же моя в результате взяла. Хотя, по чести, эту победу можно и пирровой назвать, то есть такой, в которой потеряно больше, чем приобретено, ибо цену за коллекционные ходики пришлось заплатить куда большую, чем они стоят. Я пока сидел и слушал пространные речи вредной бабули, приметил, что по стенам у нее неплохие такие картины развешаны, причем, похоже, подлинники, и среди них немало полотен итальянских мастеров XVII–XVIII веков. Вот прямо упор на них делался. И когда Анна Христофоровна на минуту замолчала, для того чтобы дух перевести, я напрямую у нее спросил:
— А что же Караваджо я у вас не вижу? Грациани есть, Дандини наблюдаю, а великого классика нет?
— Молодой человек! — отчего-то возмутилась старушка, аж со стула вскочила. — Как вы себе это мыслите? Караваджо — гений! Он реформировал итальянскую… Да нет, мировую живопись!
— И что? — удивился я такой реакции. — По этой причине его работы не могут находиться в частном владении? И висеть, например, вон на той стене? Есть какой-то запрет?
— По этой причине они слишком дороги для того, чтобы оказаться в моей коллекции, — снова уселась Анна Христофоровна. — Пенсии на них не хватит.
Мой взгляд снова прошелся по комнате, содержимого которой хватило бы на небольшой музей. Ну да. Пенсии.
— Так давайте меняться, — невозмутимо предложил я. — Вам — набросок «Медузы». Мне — часы.
— Набросок «Медузы»? — переспросила бабуля недоуменно.
— Отдал бы и оригинал, но его, увы, к рукам прибрал музей Уффици, что находится в
