на шаг не отходить. Окси тихо всхлипывала. Эрик тихонечко гладил её по плечу и подливал чаю из большого клетчатого термоса.
По домам всех развезли на настоящем армейском грузовике с брезентовым верхом. И будь инженер Росшанский сейчас жив, и не дави на всех чудовищное холодное знание, что это не так, Рэй получил бы от поездки море удовольствия. Представлял бы себя бесстрашным чернобыльским ликвидатором или ещё кем-нибудь столь же героическим. О будущих подвигах мечтал, он ведь ничуть не меньше, чем Тошка хотел совершить в жизни что-то особенное, достойное самых высоких слов, может быть, даже стихов. Вот только сейчас на подобные размышления как-то совсем не тянуло. А тянуло выть, а ещё послать в йодную яму поиски Иссы, спасение Майтирэна и вообще все на свете хоть сколько-нибудь рискованные штуки. Да, не смотря на все красивые цитаты из майора Кострова. А ещё было жгуче стыдно перед Чернобыльниковым.
Рэй бы вовсе расклеился, но рядом дремал, положив ему голову на плечо маленький инопланетный бэ-энчик. Которому было ещё тяжелее, ещё стыднее и горше.
Мы никогда ещё "Монолит" в экстремальном режиме не тестировали…
Будь всё проклято!
Дома за поздним, плохо лезущим в горло ужином отец долго смотрел на обоих печальным, всё понимающим взглядом. А потом сказал:
— Ты должен себя простить. Не ради себя — ради других. Обещай мне, что постараешься!
— Ты это мне или быстронейтрëнку? — спросил Рэйден, сжимая под столом холодную сэнедовской ладошку.
— Обоим сразу, — Виктор Петрович неуютно сутулился в любимом старом кресле, без всяких ноосфер видно — устал, как собака, — Я не хочу произносить всех этих подходящих к случаю слов. Утешения, соболезнования… От них гаже только, увы, по собственному опыту знаю. Тем более, что вы и без меня их наслушаетесь и сами наговоритесь, это неизбежно. Просто пообещайте оба, ладно?
Рэй и Сэнед кивнули и пообещали. Не особо веря, что получится выполнить. А ещё назавтра Рэю не предстояло идти в школу. У Рэя будет больничный минимум на две недели, а Сэнеду те же две недели не придëтся ездить в "Эпи-Центр". Майор Костров ещё утром телепатически связался с председателем горисполкома, в двух словах обрисовал ситуацию, и обо всëм со всеми договорился. Рэй обрадовался этому куцей калечной радостью. И ушёл спать.
Через несколько дней состоялась гражданская панихида. Которую надо было тоже как-то пережить.
Инженера Росшанского в городе любили — холл дворца культуры "Испытатель" был забит народом, а гроб утопал в цветах. Звучали речи, речи, речи. Говорил директор "Альтаира", потом какие-то военные, потом сам глава " Эпи-Центра". На Рэя украдкой посматривали с сочувствием. И от этого было ещё хреновей.
Сам он старался не встречаться взглядом вообще ни с кем. Разве что с остальными активити. Цветы, конечно, притащил и в свою очередь возложил — кроваво-красные лохматые гвоздики. Юрий Петрович лежал восковой, жëлтый, совершенно на себя не похожий. В том самом тëмно-сером костюме, в котором был на памятном дне рождения. К изголовью склонялись сразу два знамени, бархатное красное с серпом и молотом и белое с эмблемой "Эпи-Центра" — две ладони, оберегающие атом с орбиталями. Пахло пылью, привядшей зеленью и паркетной мастикой.
Покончив с отдаванием последних почестей, Рэйден эвакуировался в коридор, в зале было совсем уж невыносимо. Сэнед, словно верный оруженосец, тенью следовал за ним. В конце этого самого коридора они едва не налетели на Эрика, Лину и Окси.
Среброволосой ИАЭС было удивительно к лицу чëрное. Строгий цвет и небрежно наброшенный на голову прозрачный газовый шарф делали её взрослее, придавали таинственности и даже какой-то царственности. Словно ожила и снизошла к людям старинная трагическая героиня. А вот Окси траур совсем не шёл. Отнимал краски, превращал в создание потерянное и жалкое. Хотелось ободрать с неё всё это, сложить в кучу и поджечь. И пусть огонь вместе с тряпками уничтожил бы и сковывающие их хозяйку тëмные чары!
Но, увы, вещи — это всего лишь вещи. А никаких чар не бывает, хоть всю чëрную одежду в Светлояре собери и сожги, легче ни капельки никому не станет, и Юрий Петрович не оживëт, и привычный блеск в оксанины глаза не вернëтся. Рэй мысленно выругал себя неприличными словами за то, что думает о шмотках, а не о том, о чём сейчас надо думать. То-есть, о том, как начать разговор.
С того самого ужасного утра, когда костровские помощники забрали их всех с "Альтаира", Рэй перекинулся с Оксаной едва ли парой фраз. Мучительно не знал, что и как сказать, чтобы не сделать нечаянно ещё больнее. Так, "передай хлеб" и "тебе не холодно, давай, куртку дам?". Рядом с ней был, обнимал и что-то шептал на ухо Эрик. Они и в грузовике сидели рядом, и вышел из машины ВВЭР у оксаниного подъезда. И Рэйден был страшно за это благодарен, ему с лихвой хватало себя самого, а ещё Сэнеда, который совсем раскис. Да и вообще никто из них семерых встречи друг с другом в эти полынно-горькие дни лишний раз не искал — страшно было. Потому что разговаривать о произошедшем в лаборатории невыносимо, а не разговаривать ещё невыносимее. Но сейчас что-то говорить всё-таки придëтся. Ну не молчать же, это ещё хуже, потому что глупее и фальшивее.
Но — как говорить? Что тут вообще можно сказать? Что бы ни сказал — всё получится одинаково гадким.
Быстронейтронничек вцепился в рэевский локоть.
— Как ты, Сэнед? Держишься? — Лина сделала шаг к бэ-энчику. Голос у неё был ласковый. В присутствии урмильца ИАЭС почему-то лишалась привычной строгой сдержанности. Будто загорался у неё внутри бережный тëплый свет, просыпалась что-то нежное, почти материнское. Разяще непохожее на неё обычную — неподкупного сурового аналитика.
— Держусь, — благодарно взглянул на неё бэ-энчик, — Нам Виктор Петрович приказно запретил себя помучивать и страдать. Сказал, что другим всем от этого страдательнее будет.
О этот чудесный сэнедов ретранслятор! Сейчас Рэй был готов поставить памятник сумасшедшей инопланетной машинке. Из чистого золота и во много раз превышающий её натуральную величину. Потому что Оксана хотя бы на миг вынырнула из своего горя и… улыбнулась. Искренне улыбнулась бледными непослушными губами, успевшими отвыкнуть от этой простой работы.
— Виктор Петрович совершенно прав, — кивнул Эрик, — Нигде и никому не станет лучше, если мы себя изведём. Надо стараться. Поддерживать друг друга. А мы кругами бегаем…
— Потому что боимся, — виновато опустил голову Рэй, — Я, по крайней мере, боюсь. Вот, честно — не понимаю: что и как говорить, как вообще что-то говорить, делать какие-то простые
