что расправится с безбилетниками по-своему, если они не слезут добром. Тогда один из них выхватил револьвер из-за пазухи и направил его на Граховского. Тот соскочил с трамвая и стал звать на помощь. Появилась милиция и, направив винтовки на вооруженных револьвером нарушителей порядка, предложила им сдаться. Один тут же дал деру, а другого, с револьвером в руке, задержали озлобленные пассажиры, и он, под крики и толчки возбужденной толпы, был арестован. По дороге в комиссариат арестованный грозился перестрелять всех вокруг, для чего и выхватил уже другой револьвер, но милиционеры тотчас обезоружили пьяного дебошира и оттеснили его от толпы, готовой растерзать на месте любителя огнестрельной потехи.
Каково же было удивление в комиссариате милиции, когда оказалось, что задержанный не бандит с большой дороги и даже не дезертир из Красной Армии, а комисcap Всероссийской чрезвычайной комиссии Георгий Лазаргашвили. И хоть толпа продолжала требовать расправы над бомбистом, ему вернули оружие и отпустили, арестовав взамен кондуктора Граховского.
Не прошло и недели после инцидента в трамвае № 24, как комиссар по гражданским делам Москвы Рогов получил резолюцию председателя ВЧК, в которой было заявлено, что, на основе показаний «обвинителя Лазаргашвили, комиссия усмотрела возмутительный факт избиения милиционерами вышеозначенного комиссара, которому они были позваны на помощь, дабы задержать трамвайного служащего Граховского, вмешавшегося в разговор и пытавшегося нанести побои тов. Лазаргашвили… Всероссийская чрезвычайная комиссия не только горячо протестует против подобного зверского инстинкта милиционеров, напомнивших своими действиями городовых, но и решительно требует, с целью предупреждения подобного рода происшествий, немедленно арестовать участников избиения комиссара Лазаргашвили и подвергнуть их самому суровому наказанию, с отстранением от службы. В отношении же Граховского, призывавшего толпу к самосуду над комиссаром Лазаргашвили, предъявившему свой мандат с фотографической карточкой, принять следующие меры: немедленно арестовать и передать военно-революционному суду за подстрекательство к убийству».
Но, как видно, на первом году Советской власти кое-кто еще пытался оспаривать мнения всесильных чекистов, и следственная комиссия при Московском революционном трибунале, опросив свидетелей происшествия, постановила: «Дело Граховского производством прекратить за отсутствием состава преступления». Но и этим ревтрибунал не ограничился! В ВЧК было послано официальное письмо с просьбой сообщить, «в каком положении находится дело о комиссаре Чрезвычайной комиссии Лазаргашвили, в связи с инцидентом, имевшим место в вагоне трамвая 2 марта сего года». Ответа из ВЧК, конечно, не дождались.
По документам ЦГАМО, фонд 4613, опись 1, дело 616
Отказ снять погоны
В 16 лет, 2 августа 1914 года, Валентин Шереметьев, сын банковского служащего, отправился добровольцем на войну. За три года боев прошел путь от солдата до старшего унтер-офицера Первого штурмового батальона смерти. Защищая Отечество, был несколько раз ранен, контужен и в начале 1918 года отправлен с фронта в Москву на лечение. Его поместили в городской госпиталь № 1765, где, кроме прочих недугов, у него обнаружили туберкулез, нервные и сердечные припадки.
Красноармейцы из одной с ним больничной палаты, большинство из которых или дезертировали с фронта, или вовсе не нюхали пороха, однажды подступили к Шереметьеву:
— Ты почему в погонах? Не видишь: мы все посрывали.
— В нашей части не было такого приказа. Я в них под огонь ходил.
— Есть приказ Совета народных комиссаров снять знаки различия. Хватит, покомандовали генералы, теперь мы всему голова. Или народной власти не признаешь?
— Всякая власть от Бога, народной власти не бывает.
— Да ты, оказывается, контрреволюционер. Ленин с Крыленко издали декрет: погоны цари выдумали, чтобы нас под себя подмять. Тебе что, и Ленин не указ? Может, ты за бывшего генерала Корнилова?
— Когда пошел в ударный батальон, дал клятву генералу Корнилову, что буду исполнять только его приказы. Когда был здоров, оставался верен присяге. Но теперь я в госпитале и никаких политических и военных приказов по болезни исполнять не могу.
— Братушки! Да он же нами гнушается! — забился в злобе красноармеец Совков и бросился с кулаками на Шереметьева.
Братушки помогли ему сорвать с покалеченного в боях унтер-офицера погоны.
Заслышав шум, в палату вошла медсестра. Ее слушались — могла наябедничать по начальству, и тогда прощай дармовые харчи и мягкая койка — и быстро успокоились.
— Больной Шереметьев, пойдемте принимать лекарства, — решила увести из палаты готового забиться в нервическом припадке унтер-офицера благоразумная барышня.
— Я с тобой еще поговорю, — бросил на прощание Совкову Шереметьев.
«Он нам еще угрожает!» — возмутились «победители», и тотчас устроили собрание, на котором порешили требовать от лечащего персонала убрать из госпиталя нераскаявшегося «корниловца». Заодно сочинили народным комиссарам безыскусное письмо, в котором сообщили о монархических настроениях Шереметьева и выразили надежду, что с ним расправятся «со всей строгостью революционного времени».
Несколько дней спустя, 20 февраля / 5 марта 1918 года, Шереметьев был арестован и под конвоем препровожден в госпиталь № 1153 нервнобольных воинов. Оттуда-то его и доставили 13/26 апреля 1918 года в суд Московского революционного трибунала. Шереметьеву предъявили обвинение в том, что «он не признает наших Народных Комиссаров и поэтому, несмотря на приказ тов. Ленина, не снял погоны». Второй пункт обвинения: «Вел агитацию в пользу Корнилова».
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Вам угодно дать сейчас какие-нибудь объяснения по этому поводу?
ШЕРЕМЕТЬЕВ. Я обвиняюсь в агитации. Агитации я не вел. Я был солдатом, сражался, имел винтовку в руках. Есть ли это агитация или нет? Я считаю себя виновным в том, что для меня Россия, великая матушка Россия, дороже, чем социалистическое отечество, чем завоевания революции и свобода. Затем я признаю себя виновным в том, что я в рядах сознательной Красной Армии отказываюсь сражаться, потому что они сражаются только против своих братьев…
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Я прошу говорить по существу представленного вам обвинения. Вы и здесь занимаетесь агитацией.
ШЕРЕМЕТЬЕВ. Я больше сказать ничего не имею.
Перешли к допросу свидетелей. Красноармеец Тараньков подтвердил, что подсудимый «говорил, что не признает Советской власти». Другой же красноармеец, из госпиталя № 1765, Косов, заявил, что никогда не слышал от обвиняемого антисоветских речей. Медсестры Петропавловская и Сараева в один голос заверили трибунал, что ничего предосудительного больной Шереметьев не высказывал.
Большинство свидетельских показаний не удовлетворили обвинителя Карапетьянца. Пришлось ему самому вступать в бой с контрой и выуживать у обвиняемого необходимые для вынесения сурового приговора сведения.
КАРАПЕТЬЯНЦ. Я бы хотел задать два вопроса.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Вы, подсудимый, имеете право не отвечать на эти вопросы.
КАРАПЕТЬЯНЦ. Скажите, вы говорили, что Советской власти не признаете?
ШЕРЕМЕТЬЕВ. Да, говорил.
КАРАПЕТЬЯНЦ. Вы говорили, что подчиняетесь только распоряжениям Корнилова?
ШЕРЕМЕТЬЕВ. Я говорил только, что
