подчиняюсь распоряжениям тех, кто любит Россию, в том числе и Корнилова.
Обвинителю больше ничего и не надо было услышать. Он воспрянул духом — обвинение теперь покатится как по маслу. Хорошо иметь дело с мальчишками, нашпигованными старорежимными предрассудками: воинская честь, любовь к родине, верность присяге. Их уже за одно это можно ставить к стенке и расстреливать.
КАРАПЕТЬЯНЦ. Товарищи судьи, вам всем хорошо известно, что основная задача трибунала — бороться с контрреволюцией. И вот за все время существования трибунала сегодня в первый раз мы сталкиваемся с определенным контрреволюционером, что он и сам не отрицает. Для нас неважно, установлена ли угроза, мог ли он кого-нибудь убить, для меня это значения не имеет. Для меня ясно, что он Советской власти не признает и подчиняется только распоряжениям Корнилова. Свою контрреволюционность он подтвердил своим вызывающим поведением здесь, на суде. Говорить много не приходится. Вы, как судьи, имея в виду основную задачу революционного трибунала — борьбу с контрреволюцией, я думаю, соответствующим образом будете реагировать против подобных преступников.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Ваше последнее слово, подсудимый.
ШЕРЕМЕТЬЕВ. Я подтверждаю все, что говорил раньше. Я готов ко всему. Пусть меня приговорят к расстрелу, пусть посадят в тюрьму, но я Россию любил, люблю и готов умереть за нее.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Суд удаляется на совещание.
После перерыва.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Объявляется приговор: «Именем Российской Федеративной Социалистической Советской Республики Московский революционный трибунал, заслушав в заседании от 13 апреля дело по обвинению Шереметьева в неповиновении распоряжениям Советской власти и контрреволюционной агитации, постановил признать Шереметьева виновным в том, что он во время пребывания своего в феврале месяце в госпитале отказался исполнять распоряжение Советской власти о снятии погон, и в том, что он вел в лазарете контрреволюционную агитацию, причем говорил, что не признает власти комиссаров и подчиняется только распоряжениям Корнилова, которому он присягал. И за это приговорить его к общественным работам сроком на семнадцать лет, с содержанием его впредь, до организации общественных работ, в тюрьме».
Не стало человека. Но вечно живут офицерская честь и народная песня о тех, кто остался верен ей:
Закатилася зорька за лес, словно канула,
Понадвинулся неба холодный сапфир.
Может быть, и просил брат пощады у Каина,
Только нам не менять офицерский мундир.
По документам ЦГАМО, фонд 4612, опись 1
Дебош в Большом театре
Слово «хамовозы», которое бросают прохожие в сторону бесшумно плывущих бронированных (и даже небронированных) шикарных автомобилей, появилось не вчера-сегодня, а в начале 1918 года. Тогда оборванные и голодные москвичи роняли его вслед реквизированным авто, снующим между комиссарским Кремлем и фешенебельными гостиницами, занятыми новой властью под личные нужды.
Революция объявила равенство всех людей. И тут же, не выдержав даже крохотной паузы, часть руководителей рабоче-крестьянской России начала прибирать к своим рукам богатство свергнутых эксплуататоров. Комиссары поселялись в дворянских и купеческих особняках, заводили горничных и поваров, устраивали у себя салоны и бордели.
Народ подмечал пресловутое «равенство», ведь Москва слухами полна и глаз у нее зоркий. Кто посмелее, посмеивался над новыми хозяевами жизни прилюдно, кто поосторожнее — в кругу родных и друзей. Но терпели псевдонародную власть, ведь плетью обуха не перешибешь. Продолжали жить, как могли, и покорно терпели вчерашних голодранцев в новеньких кожаных тужурках, лишь изредка срываясь на общественный инцидент.
На спектакль в Большой театр 6 марта 1918 года прибыли трое военных — члены президиума Московского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Они расположились в Царской ложе, щелкали семечками, балагурили о революционных делах, изредка поглядывая на сцену, где шло представление. Один из членов при этом не выпускал из рук револьвера, демонстрируя богобоязненной московской публике свою боевую мощь.
Но, видно, «царственные особы» не на шутку рассердили своей манерой поведения московский люд, и в антракте второго действия в Царскую ложу с первого и второго ярусов посыпались гнилые яблоки, недоеденные бутерброды и всякая иная, попавшаяся под руку мелочь. Из партера кричали: «Долой! Запоганили Царскую ложу!» Из бельэтажа: «Вон! Изменники! Предатели!» Публика свистела и аплодировала, зло разглядывая своих оторопевших повелителей.
Шум прекратился лишь с поднятием занавеса. Члены президиума Московского Совета, а это были Артишевский, Рудзинский и Брыков, приказали караульным солдатам перекрыть все выходы и в следующем антракте занялись мщением за свой конфуз — арестами наиболее подозрительных. Попались три девицы, трое солдат без удостоверений личности и двое служащих. Их отправили в тюрьму и, промариновав две недели, приступили к допросам.
Арестованные как один уверяли следователя Приворотского о своем удивлении некорректным поведением публики в театре, божились, что сами весь антракт просидели тихо, даже пытались приостановить буйство; просили поверить, что они не видят ничего предосудительного в том, что члены президиума расположились в Царской ложе.
«Протесты зрителей по этому поводу нахожу неясными», — заявил обвиняемый Валентин Обухов. «Театр вообще не место для политических демонстраций», — доказывал свою непричастность к дебошу обвиняемый Иван Свищев. «Демонстрации по отношению сидевших в Царской ложе не сочувствую», — попросил занести в протокол обвиняемый Иван Скосырев.
За недоказательством дело прекратили. Ведь если судить, так всю публику. Да что публику — всю Москву. Но арестованных выпустили лишь после уплаты трех тысяч рублей каждым. В столь немалую сумму была оценена поруганная честь новоявленных обладателей Царской ложи. Для сравнения заметим, что новые рабочие сапоги в то время на Сухаревке стоили сто пятьдесят рублей, а мешок картошки — восемьдесят рублей.
А может быть, стоило устроить показательный суд, посадив на скамью подсудимых подлинных зачинщиков беспорядка — членов президиума? Ведь пропуск в Царскую ложу не освобождает ни царя, ни псаря от общих правил поведения в театре. Глядишь, получился бы показательный урок для нескольких поколений будущих вождей.
По документам ЦГАМО, фонд 4613, опись 1, дело 282
Распространение стихотворения
Двадцатилетний мастеровой Антон Конкин 22 февраля 1918 года возле своего дома в конторе сапожников дал прочитать знакомым отпечатанное на пишущей машинке стихотворение-листовку:
ДЕКРЕТ ЛЕНИНА К БОГУ
Товарищ Бог, тебя не знаю,
Я с небом дела не имел,
Открыта мне дорога к раю,
Хотя бы ты и не хотел.
Я — Ленин, комиссар народный,
Народа русского глава,
Минутки нет от дел свободной,
О небе вспомнил я едва.
Я на земле уж все устроил,
Декретов целый ряд
