коридоре Аленушка.
Бледно.
Вырвала.
Слезы текут.
Опирается на стену.
Совсем мало.
Дрожит.
IV-VII. НАСТОЯЩИЕ
Никита выдыхает, берет себя в руки.
— Наконец-то нормально познакомлюсь с вами, Pani Petlurowa.
– Давай на «ты», – поправляет она. — Твоя сангрия лучше всех бутылок Симона. Он пробует. А у тебя настоящее. Очень вкусно.
Никита расплылся. Ус подкрутил.
Потом внезапно посерьезнее:
– Слушай. Он говорил, ты все должен запомнить. Сегодня не готова?
Он наклоняется поближе:
– Завтра скажу. О Белой Церкви, о Жолнире, о деньгах. Пусть отвечает. Из-за тебя.
Оля кивает.
Никита наклонился поближе, глаза темные, как яма:
– Говори. Как этот придурок. Не атаман. Тело. Человек.
Оля вздохнула:
— Утром руки трясутся, когда не закурит. Плечи терпят от писанины. Спина потом болит. Ночью вздыхает, будто грызет себя. Укрываю его. Ибо вечно растрепается.
– Тебе болит? – Никита был серьезный.
– Больше, чем ему.
Он откинулся, выдохнул.
– Значит, настоящая. Хорошо.
Она наклонилась вперед, резко, глаза в глаза:
– А ты? Бросишь его?
Никита не отвел взгляда:
- Я с ним из семнадцати. Знает меня лучше родной мамки. Видели все друг о друге. Прошли через такое…. Тюрьма – это цветочки. Он упадет – меня не станет.
Оля медленно кивнула.
– Тогда верю.
Вошла Аленка.
Лицо белое, губы дрожат.
– Простите… – и исчезла.
Никита сплюнул, поставил бокал.
– Беременно. От меня. Симону говорил.
Умолк. Усы дернулись. Затем наклонился к Оле:
«Володя — чертов пёс. Твой муж наверху. Над ним. Всегда был и всегда будет».
(Володя — еб*ный кобель. Твой человек сверху. Над ним. Всегда был и будет.)
Губы Оли изогнулись:
– Он Pierdolony. (Преодоленный.) Wiem. (Я знаю.)
Тишина растянулась, густая и тяжелая.
Оля и Никита успешно познакомились.
ПРИМЕЧАНИЕ. Песня "Эй, соколы" (нач.19ст, комп. Мацей Каменский) стала народной в 3 языках: польск., укр. и словацкой. Ее пели в первую мировую и польско-русскую. войну 1920. Второе дыхание получила после фильма "Огнем и мечом" Е. Гоффмана, а третье после полн. вторжение в 2022 г.
ПРИМЕЧАНИЕ 2. М.Шаповал имел выдающиеся вокальные данные и выступал с гитарой и пением.
V. ВЛЮБЛЕННОСТЬ (СИМОН)
Саймон 29.
Масло 23.
V-I. Знакомство
Травень 1908 р.
Киев, Крещатик 15
Кафе "Семодени"
Мы с Максимом заходим. Шум, дым, звон. Он:
– Вот она. Смотри.
Присматриваюсь. Год думал: будет серая мышка. Ибо кому я надо. Но она хороша. Держу букет. Руки немного потеют. Протягиваю:
— Для вас.
И конфеты. Как школьник. Смешно: три года редакцией управляю, куча отделов, авторов, Франко, Грушевский. Все на мне. А тут заклинило.
Садимся. Максим целует Олю в щеки, в волосы. Повсюду, кроме губ. Переговариваются. Вижу: они могут триндеть часами.
Не слушаю их. В голове гудит вечное в редакции: где твоя? почему не знакомишь? когда дети?… Достали. Я давно не один. Четыре года. Но никому не скажешь.
Родители уверены, что я боюсь знакомиться. Смешно сейчас так и есть. Вот девочка. И я боюсь.
Любители Климта. Полчаса о "Золотой Адель". Знаю одного. Импрессионист. Гения-писателя. Климта не любит. Говорит: буржуазная пошлина.
Наконец-то Максим вспоминает, зачем это все.
– Ну, все получилось. Могу вдохнуть. Верю в вас обоих.
И еще с улыбкой:
– Теперь я еще и сват. Успешный.
Он встает. Кладет мне руку на плечо.
– Завтра возвращаюсь в Питер. Жить можете у меня. Олень, ты же через два месяца едешь.
Выходит. Значит, у нас с ним есть еще ночь. Прощальная. Но мы решили год назад. Просто дел было многовато.
Остаемся вдвоем. С Олей.
Смотрю на нее. Она по мне.
Мила. Кругленька.
Такие глаза черные. А самая белокурая. Оригинально.
Могло быть похуже.
Намного.
******
Луна прогулок. Крещатик, Ботсад, университетские дворики. Книги, музыка, политика, шутки.
С ней любопытно. Максим вкус на женщин. Кое-как не была бы ему подругой.
Мы договорились: не публично. Тиснулись бы где-нибудь вместе — и Володя бы приперся. Из-за границы.
Жить у Максима не захотела. Я остался там один. А она с подругой.
Мы не торопились. Но время шло. Ей несколько недель в Москву.
Между нами ничего не было.
Я сомневался в себе. Никогда в жизни не был с женщиной дольше месяца.
Эти четыре года любовницы были, но только по работе. Может быть, я ей не подойду.
V-II. ПЕРВЫЙ РАЗ
Конец июня 1908 г.
Киев, ул. Владимирская, 16
Частная гимназия Жеребцовой.
Две недели до ее отъезда. Надо что-нибудь решать. Ушел в ее гимназию.
Каникулы в день.
Коридоры пустые, пух и пыль.
Золотая София в окне.
Главная улица. Владимирская. Главная гимназия.
Симон, возможно, главная твоя женщина. Приложись.
Кабинет рисования. Оля под лампой над работами, волосы узлом, очки, тре глаза.
Осматриваю реквизит. Стулья. Столы. Диван в углу.
Уже купила билет, но год отработала.
— Подожди, я тетради проверяю, — не поднимает глаз.
– Хорошо. У меня вечер свободный.
Прыгаю на подоконник, закуриваю. В окно. Дым вьется.
Оля что-то подчеркивает, пальцем сдвигает очки. Хорошо.
Сползаю. Тихо. Она вся в тетрадях. Я подхожу со стороны, присаживаюсь. Еще ниже. На колени. Уже под столом.
— Госпожа учительница… — дую ей в колени. – Мне бы пересдать.
Видит мои глаза из-под стола. Рассмеялась.
Я знаю, что она не целомудренна. Она знает, что я знаю. Максим предупредил.
— Симон, ты нормальный? — прячет улыбку.
- Совершенно. Учу новую программу.
Подползаю поближе, беру ее руку под столом, целую.
Бедра. Ох, эти панталоны.
Целую выше колен.
Дальше нет.
Она хихикает, щекотно. Нащупывает мой затылок, тихо: «Ты сумасшедший». Я – да, немножко.
Отвлек.
Спектакль нужно делать правильно. Не как Володя. Старайся, Симон.
Встает. Сдвигает бумаги от края. Я поднимаюсь. Становлюсь рядом. Она поворачивается ко мне корпусом, глаза блестят.
– Ну? - спрашивает.
Говорю: "Теперь практическая работа".
Садится на край. Беру ее колени, раздвигаю. Юбка на ней, блузка тоже, даже пуговицы не расстегнуты. Иду пальцами под панталоны.
Смотрю на нее.
Закрыла глаза. Дышит тихо.
А потом как у всех.
Дыхание сбилось, щеки налились, губы прикусили, пальцы судорожно держат край стола. Я держу темп, не тороплюсь.
По ее телу волна - видно, сводит плечи, дрожат шея, ногти режут лак столешни. Она вся напряглась и вдруг выдохнула, прижимая колени к моей руке, я не остановился.
Смотрел, как это накрывает ее снова и снова. Несколько книг рухнуло на пол.
Утешилась.
Открывает глаза.
Смотрю на нее, а у меня самого уже все стоит, тянет в живот. Она наклоняется вперед:
— Симон… а что мы делали?
- То, что все, - бормочу. У меня есть план продолжения. Ближе подсовываюсь, рукой держу ее за талию.
Качает головой:
– Нет. Волна эта. Что это?
- То есть?
– Ну что это такое? Как называется?
Я повис. Вынырнул Николай со своими вечными шутками:
— Но ведь тебе хорошо?
Растерянно улыбается:
– Я не знала, что так бывает. И в книгах не пишут… Почему?
Я смотрю на нее:
— Потому что половина браков развалилась бы.
Мы оба взрываемся смехом.
Меня рвало изнутри, в голове одно: диванчик. Стоя у нее не получится. Она уже получила первый раз – второй так не будет. Надо время и пространство. Думал.
Она спрыгнула, уперлась в меня животом. Проверила, хочу ли ее. Хочу ли вообще женщину.
– А теперь настоящая пересдача.
Повела меня к диванчику. Села расстегнулась, распустила волосы.
— Симончик…
