прославленный китайский мореплаватель Чжэн Хэ, возвращаясь из Персидского залива в Китай, не упустил возможности погрузить на свои парусники сотню иранских лошадей[586]. После монгольского завоевания Иран превратился в конную сверхдержаву[587].
Своими превосходными качествами иранские лошади обязаны были не селекционному разведению или генетике – это современные понятия[588]. Заводчики не вели племенных книг[589], кобыл и жеребцов-производителей не записывали. Спрос на лошадь определялся местом ее происхождения и мастерством заводчика в той же степени, что и кровной линией. Лошади крайне подвижны и охотно размножаются естественным путем, а Тимур, возвращаясь из многочисленных походов, пополнял свои племенные хозяйства лошадьми из Грузии, Курдистана, с Аравийского полуострова и с Волги, обогащая породу и не думая о ее чистоте[590]. Конные воины и торговцы, разбиравшиеся в лошадях, понимали, однако, значение места происхождения и тренировок для развития у животного необходимых качеств.
Имя клана коневодов служило, видимо, чем-то вроде современного бренда класса люкс. Каждая лошадь имела на задней ноге клеймо (тамгу) своего клана – оно служило своего рода торговой маркой и знаком качества. Весной заводчики устраивали празднества в честь клеймения молодых жеребят. Историки времен Тимура ничего не говорят о породах, вероятно, потому, что в те времена лошадь называли не по породе, а по имени вырастившего ее клана[591]. Торговцы различали лошадей по происхождению: «тюркская» – из Северо-Восточного Ирана, Северного Афганистана и Трансоксианы, «персидская» или «курдская» – из Западного Ирана; «арабская» – из Ирака, который тоже входил в империю Тимура. Тюркские лошади отличались прежде всего скоростью, а лошади из горного Курдистана – широким крупом и твердой поступью. В отличие от всадников Чингисхана, воины Тимура с удовольствием ездили на жеребцах, которые были крупнее, сильнее меринов, но и дороже в содержании. Лучших лошадей называли аргамаками; это тюркское слово китайцы переводили как «высокие кони». Аргамаки считались элитными животными – и это среди иранских лошадей, любую из которых можно было с полным правом назвать «совершенной машиной для верховой езды».
Облик лошадей Тимура дошел до нас в крайне идеализированном виде на иллюстрациях к роскошным рукописям, созданным его историками. Животные словно парят над месивом расчлененных тел и отрубленных голов, вскинув точеные ноги в грациозном жесте повиновения всаднику. Прекрасно изображены масти лошадей, на которых ездили офицеры армии Тимура: рыжие с белым пятном на лбу и белыми передними ногами; соловые (золотистые), каких предпочитал Чингисхан; вороные, как жеребец древнего героя Ирана Сиявуша; и серебристо-серые – сам Тимур восседал на таком коне, возвращаясь в Самарканд[592]. Искусствовед Шейла Кэнби утверждает, что эти изображения представляют собой портреты реальных лошадей и предвосхищают почти сверхъестественный реализм конных портретов эпохи Великих Моголов[593]. Не исключено, конечно, что художники по собственному разумению меняли масть животных, желая составить интересную композицию; как бы то ни было, здесь снова хочется напомнить о том, что эти цвета символизировали стороны света и подчеркивали грандиозные размеры империи Тимура.
Возвращение в Шанду
Не сказать, чтобы происхождение Тимура давало ему право претендовать на верховную власть, однако же оно ему и не препятствовало. Тимур происходил из рода мелких монгольских ханов, которые во времена Чингисхана обосновались у реки Окс[594]. Успешными набегами Тимур привлек к себе множество последователей, несмотря на то что во время одного особенного дерзкого нападения был ранен, после чего и получил прозвище «хромой». На Тимура обратили внимание местные ханы – они начали использовать его в собственных политических целях. Тимур служил им верой и правдой, завоевав себе славу человека умелого и сообразительного, и постепенно расширял круг своих союзников и протеже. В период с 1350 по 1370 г. он обскакал и оставил в дураках бывших покровителей, которые вынуждены были либо подчиниться ему, либо бежать; вскоре Тимур уже стоял во главе широкого союза коневодов и имел надежный плацдарм в Трансоксиане и Хорасане[595]. К 1370 г. за Тимуром стояла могучая конная сила, позволявшая ему захватывать земли Восточного и Западного Ирана и собирать из мелких разрозненных монгольских и туркменских ханств иранскую империю, подобную той, которой некогда правил внук Чингисхана Хулагу.
Тимур, как и Чингисхан до него, не терпел соперничества и шел на крайние меры, чтобы принудить к повиновению или наказать любого, кто осмеливался бросить ему вызов. Ханы Золотой Орды, правившие большей частью нынешней Западной России и Украины, долго оспаривали притязания потомков Хулагу на Азербайджан и Центральную Азию, а потом отвергли и притязания Тимура. Когда Золотая Орда и ее русские вассалы совершили набег на владения Тимура, он не просто прогнал их; он послал свою армию за три с лишним тысячи километров в западную степь, почти к воротам Москвы[596]. Поход Тимура в земли нынешних Казахстана и России дал русским князьям повод объявить о независимости от Золотой Орды, но позже татарские ханы вновь принудили их к повиновению. Россия оставалась под властью Золотой Орды еще столетие, прежде чем начала свою собственную экспансию в степь.
Вести военные действия вдали от родных краев оказалось непросто. Зимой 1391 г. армия Тимура пробиралась сквозь снежные заносы, доходившие лошадям до живота[597]. В какой-то момент животные так исхудали, что пришлось отправить треть из них обратно в Самарканд, чтобы оставшимся хватило корма[598]. Не найдя в бескрайней степи войск Золотой Орды, Тимур организовал большую охоту, чтобы накормить свое голодное войско[599]. Жирных онагров всадники загоняли, а худых отпускали. Желая укрепить боевой дух армии, Тимур устроил парад, чтобы солдаты могли полюбоваться на него самого и его командиров, чьи кони, оружие и доспехи блистали рубинами, изумрудами и жемчугами. Музыканты подбадривали скачущих лошадей тяжелыми ударами литавр и пронзительным дребезжанием язычковых инструментов. «Со времен Чингисхана никто не видывал подобной армии», – утверждал историк эпохи Тимуридов Шараф ад-дин Язди[600].
Но духоподъемными зрелищами Тимур не ограничивался. Он поддерживал мотивацию своих войск обещанием богатой добычи; и в самом деле, в ходе кампании против Золотой Орды на Руси между 1391 и 1395 гг. его солдаты награбили столько, что не могли увезти. Тимур обыкновенно забирал у побежденных лошадей, потому что лошади – самоходный товар, а кроме того, так он мог укрепить собственную армию, одновременно ослабив противника. Даже пехотинцы Тимура возвращались[601], ведя за собой по 10–20 лошадей, что значительно повышало социальный статус счастливчиков; те же, кто отправлялся в поход с одной-двумя лошадьми, возвращались с сотней. Когда в 1398 г. войска Тимура разорили Дели, после себя они оставили груду руин, а домой привезли такие
