Читаем без скачивания Повести и рассказы - Владимир Мильчаков

Глава 7

Последний полет Адольфа Эрве

Когда самолет оторвался от бетонной ленты автострады и стал набирать высоту, взяв курс на юго-запад, Адольф Эрве окончательно поверил в то, что остался жив. Чудесное избавление от неминуемой смерти вызвало в нем необычайный прилив сил. Эрве хотелось смеяться, прыгать, побежать куда-нибудь, пройтись колесом, запеть. Не в силах совладать с нахлынувшим чувством, требовавшим разрядки, Эрве сделал единственное, что мог сделать в создавшемся положении, — он запел.

Рев мотора почти заглушал слова песни, да и певец-то Адольф Эрве был никудышный. Даже его собутыльники из пилотов, ничего не смыслившие в музыке, и те болезненно морщились, когда подвыпивший Эрве начинал петь. Но сейчас, откинувшись на спинку сиденья, он, не смущаясь отсутствием слушателей, во всю глотку орал первые пришедшие на ум песни. Несколько раз в бурном приливе радости Эрве принимался хохотать, постукивая себя кулаком по коленке. Он был весь, до краев, переполнен шумной радостью — радостью трусливого человека случайно избежавшего неминуемой смерти.

— Эх! Набить бы кому-нибудь морду сейчас, чтоб знали! — вскричал он, неожиданно оборвав песню на середине куплета.

Вдруг Эрве заметил, что справа и слева одним с ним курсом идут тяжелые советские машины. Его как кипятком ошпарило.

— Так вот оно что, — угрюмо проговорил он. — Отведут подальше и собьют, чтобы следа не осталось. Потому и не пристрелили. Ловко.

Он с минуту сидел, как пришибленный, а затем, мрачно пощупав лямки парашюта, неуклюже стал слезать с места. Самолет, покорный автопилоту, мчался вперед по заданному курсу. Сейчас летчика заботило только одно: заметят ли с советских машин его бросок с парашютом, не расстреляют ли в то время, когда он беспомощно будет болтаться в воздухе. Бросив взгляд на правый конвоирующий самолет, Эрве вдруг замер в изумлении: советская машина начала набирать высоту и вскоре исчезла в ночном небе. Взглянув в левую сторону, летчик убедился что там тоже никого не осталось. Его самолет в полном одиночестве мчался среди темного холодного пространства.

— Странно, — проговорил Эрве, плюхаясь обратно на свое место. — Что же они задумали?

Веселое настроение безвозвратно исчезло. Летчик попытался разобраться в создавшемся положении. «Почему русские отпустили меня живым?» — задавал он себе вопрос. И сам же ответил на него: «Им нужно было убрать машину с места высадки». «А почему советские самолеты сейчас не сбили меня? Ведь, прилетев, я все расскажу». На этот вопрос Эрве не находил ответа. И вдруг яркая, как молния, догадка вспыхнула в голове пилота. «А ведь я не знаю, где высадил русских разведчиков». Эрве попытался припомнить место высадки, но ничего не получилось. «Высадил на автостраду, но где? — размышлял он. — Автострада тянется на сотни километров и все прямо, как по линейке. Ориентиров ночью не видно. В конце полета русский минут двадцать сам вел самолет, а я, дурак, перетрусил и не заметил курса. За двадцать минут мы неизвестно куда могли залететь. Не могу, даже примерно, указать, на каком участке автострады приземлялись».

Вдруг глаза Эрве загорелись надеждой: «А бомбежка?! — возликовал он. — Там, где разбомбили автостраду, там и высадились». Но, пораздумав, летчик безнадежно махнул рукой: «Эти русские — не дураки. Бомбежка прикрывала высадку. Чтобы сбить нас со следу, они расковыряли автостраду, наверно, местах в десяти. Попробуй угадать, где я приземлился. А должно быть, на важное задание шли эти русские, раз их такие силы поддерживали».

От этой мысли у Эрве засосало под ложечкой. Что он доложит командованию? Что своими руками на доверенной ему машине доставил в глубокий тыл группу русских разведчиков. Нарушил присягу фюреру… А за это трибунал… расстрел…

При мысли о трибунале Эрве похолодел. Трус по натуре, он с азартом бомбил мирные города России, с наслаждением расстреливал женщин и детей на бесконечных дорогах Украины и Белоруссии. Но попадать под огонь русских зениток Эрве боялся. Каждая трассирующая очередь, каждый снаряд казался Эрве летящим прямо в него. После таких полетов он чувствовал резь в животе и сосущую пустоту в груди. Но сейчас Эрве готов был пожалеть, что до сих пор благополучно уходил от огня русских. Ведь летчики не обязательно гибнут вместе с самолетом. Можно спуститься на парашюте. Пусть берут в плен. Это даже лучше. По крайней мере, жив останешься. Разговоры о том, что русские расстреливают пленных, — чепуха.

Даже смерть в бою — молниеносная, неожиданная — показалась Эрве не такой уж страшной.

Теперь его ждала длинная и мучительная судебная процедура, потом приговор и в конце всего самое страшное… минуты, когда его, без пояса, босого выведут куда-нибудь на задворки, и конвойный солдат, сопя и потея от страха, прицелится ему в затылок, в его, Эрве, затылок…

— Не хочу! — дико взвизгнул Эрве.

Далеко, на самом краю темного неба, вспыхнул бледный столбик света.

«Аэродром Ромитэн, — механически отметил в уме летчик. — Минут через десять посадка». В то же время ему неожиданно припомнился насмешливый голос русского майора, пожелавшего ему на прощанье «доброго пути».

«Все-таки почему же русские не сбили меня в воздухе? — подумал он. — Не дураки же они, чтобы отпустить меня просто так. Ведь я мог запомнить курс. Может быть, они оставили в кузове мину замедленного действия? — Эрве, забыв свои страхи перед трибуналом, пулей вылетел из кабины управления. Лихорадочно обыскал весь самолет, но ничего не обнаружил. — Снаружи на плоскости мину подвесили или магнитную…» — осенило фашиста.

Круг его размышлений замкнулся. Выхода не было.

Этот вывод подействовал на Эрве, как удар обуха на быка. Безвольный и понурый, он уселся на место. На мгновение мелькнула мысль выброситься с парашютом и бежать. Но куда? Без документов, без штатского платья, в комбинезоне. Эрве безнадежно покачал головой. Через пять-шесть часов поймают и тогда уже, безусловно, расстреляют как изменника присяге и дезертира. А так, может, еще и помилуют. Ведь на его счету много боевых вылетов, он десятки раз бомбил русские города. Зачтут его прежнюю беспорочную службу.

Как всякая неуравновешенная натура, Эрве быстро переходил от отчаяния к надежде: «В самом деле, почему он решил, что русские обязательно заминировали самолет! Чепуха, русским было не до этого».

Эрве почти успокоился и, обдумывая, как он доложит командованию о происшествии, вглядывался в ночную темноту. Аэродром должен был открыться каждую секунду.

«В конце концов машиной командовал Клемм и влип, как дурак, — думал Эрве. — А я, что я? Рядовой летчик и к тому же остался один, а русских четверо. И они все летчики. Без меня пропала бы машина. А так я ее все-таки сохранил».

Прожекторы, поймав своими лучами самолет, несколько мгновений держали его ярко освещенным. Эрве механически дал условную серию ракет. Луч прожектора круто нырнул вниз, улегся на землю и потух.

«Прилетел! — пронеслось в мозгу Эрве. — Что же все-таки делать?»

Освещая ему посадку, на мгновение вспыхнул новый прожектор, вырвал из темноты посадочную площадку. В его свете Эрве успел рассмотреть ряд тяжелых машин, стоявших на поле в одну линию.

«Приготовились к большому вылету, — подумал Эрве. — Машины готовы, летчики у командира. Минут через пять вылетят «нах Москау!» — сам не зная почему, закончил он вслух свою мысль. — Что же мне-то делать?»

Сейчас, за несколько минут до посадки, летчик вдруг со всей очевидностью понял, что самолет обязательно должен взорваться. Эрве побелел при мысли о близкой смерти. Корчась от страха, он пожалел, что не вел самолет до последней капли бензина и не выкинулся с парашютом вблизи от фронта. «Можно было бы что-нибудь придумать», — корил он себя. Но сейчас раздумывать было поздно. От аэродрома не уйдешь. Командование заподозрит неладное, пошлет истребителей, а с теми шутки плохи.

Снова на мгновение вспыхнул прожектор, и Эрве опять увидел готовые к вылету машины.

«Если я взорвусь, может, и у них сдетонировать боезапас, — подумал он. — Надо сесть подальше. — Но тут же какой-то мстительный голос прошептал в ухо фашисту: а тебе-то что за дело? Ты-то все равно сдохнешь?»

Злоба к своим товарищам поднялась в груди Эрве. Сейчас они получают задание или уже рассаживаются по машинам. К утру вернутся, а затем целый день будут валяться, ничего не делать, жить. Да и не один день. Многие из них будут жить еще долго, очень долго, целую жизнь. А он, такой молодой, такой удачливый всю войну, должен сейчас умереть. Чем они лучше его? Ничем, многие даже хуже. Чувствуя несущуюся под шасси самолета землю, замирая от страха, Эрве все же злобно ухмыльнулся: «Адольф Эрве — не дурак! Если уж кувыркаться, то всем вместе…» И, нарушая все правила, он посадил свой самолет не на посадочную дорожку, а вплотную около боевых, нагруженных тоннами взрывчатки машин. Раздался глухой взрыв, почти одновременно громыхнул удар огромной силы, и целый столб пламени взвился над аэродромом. Это сдетонировали бомбы, подвешенные к крыльям тяжелых бомбардировщиков. Но второго взрыва Адольф Эрве уже не слышал.