У него с этим, очевидно, какие-нибудь неприятные ассоциации. Вы слышали такое слово — «ассоциации»? Как вам, Грак, нравится?.. Кстати, здесь вы любви, как у Дульченко, не завоюете. Между прочим, Грак, что вы сказали тогда на ухо Дульченко? Чем расплавили ее, когда-то женское сердце.
— Рецептами. Я ей сказал, что переписал тайно от нее два рецепта. Один — как готовить сельдь в «кожухе», а второй — предзарплатный супчик. Я ей сказал, что этим супчиком заинтересовалась академия и взяла его на вооружение для тех студентов, которые о стипендии только мечтают.
— Ну, вы колос, Грак!
— Не колос, а колос, — поправил его Грак. — Ставьте правильно ударение.
Сидалковский сделал вид, что не услышал, и спокойно продолжал:
— Здесь вам нужно в другом направлении удариться, иначе может повториться битва под Ватерлоо. Дедушка, видимо, контузило, а может, за что-то снизили в чине. Как бы то ни было, лампасы он теперь отпор, и на штанах только следы остались, как лыжня на покрытом сажей снега. Так что на военную тематику можете поговорить на досуге с Панчишкой. Он дважды в год бывает на военной переподготовке. А вот и ваша будущая резиденция…
Одноэтажный домик прислонился под кроной огромного ореха. Высокий забор, как и крыльцо, окутан диким виноградом (для любителей подаем название по-латыни — vitis) и плющом — (Гедара). Слева от ворот прислонилась большая желто-зеленая скамейка с чугунными ажурными ножками. Возле нее, как Прометей, прикованный к скале, с цепью на шее стояла тяжелая металлическая урна. Ее не мог перевернуть никто из кобылятин-турбиновских хулиганов в самом пьяном состоянии. Чудловский гордился ею как семейной реликвией.
От двора, от камней, даже случайно уложенных во дворе, веяло за стремлением, неприветливостью и таинственностью. Два огромных сфинкса, похожие на греческие акротерии, охраняли вход в крыльцо, и все это внушало неуловимый страх и загадочность.
Сидалковский нажим на пуговку электрозвонка. Во дворе, где-то за хлевом, хрестоматийно залаял пес. Сначала раз, а затем трижды подряд с одинаковыми интервалами.
— Царство Аида, — прошептал Сидалковский. — Возьмите себя в руки, Грак, и не выбивайте зубами дроби. У меня и без этого мороз идет по спине.
Во дворе появился Филарет Карлович. Он был так высок, как киевская телевизионная башня. Над забором покачивался солнцесейный хохол и, как два пшеничных колосья, угрожающе торчали в разные стороны усы. Сидалковскому стало как-то не по себе. Филарет Карлович вытянул шею, как гусь, и наклонился коромыслом через забор, посмотрел, кто пришел. После этого скрылся и некоторое время рассматривал их еще и через глазок в калитке, словно хотел рассмотреть гостей не только сверху, но и сбоку. И только тогда уронил, гаркнув к собаке:
— Султан! На место!
Здоровенный пес — смесь дворняги с сенбернаром — помахал тяжелым хвостом и покорно пошел то к какой-то машине, то к амфибии, рядом с которой стояла высокая собачья будка. Здесь все было высоко: будка, забор, дом, косяки и даже деревья. Грак явно выпадал из этой высокой гармонии.
— Ваш будущий друг, — шепнул Сидалковский Граку на ухо, показывая на пса. — Не Султан, а Цербер из царства Аида. Между прочим, реагирует на обе клички все равно.
Грач разозлился. Цербер тоже.
— А вот там, — показал кивком головы Сидалковский, пока Филарет Карлович закрывал калитку, — ваше приданое: амфибия — «застенчивая красавица».
Чудловский молча подошел и пожал обеими руками, словно поочередно вручал награды.
— Добрый день! — вырвалось у Грака. Филарет Карлович повернулся и посмотрел на него сверху вниз. Грач ему не понравился. «Магазин. Не Грак, а насекомое», — подумал он и шагнул на ступени из цемента марки «500» плюс «700» среди двух гипсовых сфинксов жмеринского производства.
— Геракл пришел совершать одиннадцатый подвиг…
— Я сейчас убегу, — перебил его Грак. — Я ему не понравился.
— А госпожа Виленская?..
— Иди ты к чертям. Я убегаю, — вдруг сообщил Грак.
— Посмотрите обратно. Церберь на месте. Вы можете только из-за его трупа, — сказал Сидалковский, садясь на лавочке крыльца. — Выход один: через сердце Чудловского к сердцу Зоси.
Из сеней окликнули. Сидалковский встал, переступил порог и исчез в темноте. Грак для чего-то согнулся, хотя косячок был так высоко, что если бы он хотел подпрыгнуть, то не достал бы даже рукой.
— Грак, в вашей душе сидит раб. Чего вы сгибаетесь? Вы сюда на коне Пржевальского можете въезжать, как Калигула в Сенат.
В коридоре загорелась электролампочка, осажденная мертвыми мухами неизвестно какой давности, пылью и пауками.
— Долго не перегорает или никогда не включают. Этот свет дан в честь вашего прибытия, Грак.
— Сидалковский, еще одно слово — и я уйду… Ты издеваешься надо мной. Вместо того чтобы морально поддержать, ты смеешься. Тебе легко шутить.
— Грак, не будьте ребенком. Вытрите ноги и не забудьте поцеловать Зосе ручку. Генералу это может понравиться.
Вошли. Комната скорее напоминала вестибюль или фойе кинотеатра, чем горницу. С потолка свисала огромная люстра. Вместо лампочек вытянулись свечи, похожие своей стройностью на генерала Чудловского. По правую руку висели портреты скорее из династии Бисмарка или Вильгельма, но отнюдь не из династии Чудловских. Слева — красивый ковер, настоящие рога марала, патронташ, ружье и немецкий охотничий нож с ручкой в виде заячьей ножки. Посредине, как раз под люстрой, стоял круглый, щедро сервированный стол. Вокруг стола, как грозные часовые, стояли четыре деревянных стула с такими высокими спинками, как в зале народного суда. Зося, взявшись за спинку одного из них, стояла в позе Пизанской башни в новенькой и, как по вкусу Сидалковского, в немного короткой для ее ног юбочке. «Таких ног можно было так высоко и не показывать. Интриги немного, а эстетической стройности еще меньше», — Сидалковский нагнулся и припал своими пухлыми губами к бледной, с синими прожилками руки Зоси. Филарету Карловичу это действительно понравилось. Глаза его набрали удивительного оттенка и заиграли всеми цветами радуги. Грак сделал то же, но у него получилось это искусственно и неуклюже. Чудловский отвернулся.
— Так прошу к столу, — голос у Филарета Карловича шел, словно с чердака через двойную трубу. — Зосю, прошу, налей гостям.
— А куда это? — спросил Грак, указывая на цветы, которые приобрели на привокзальной площади в столице.
— Это розы? — спросил Чудловский.
— Виль де пари, — ответил Сидалковский. — 3 семьи розовых. Пернецианские. Используются в декоративном садоводстве. А по-нашему — просто розы. «Красные розы дарю я вам, не знаю, встретимся ли снова», — пропел он.
— Так вы артист или, извините, ботаник? — смерил Сидалковского нейтральным взглядом Филарет Карлович.
— Ни то, ни другое. Я по профессии историк, а по призванию моряк. Меня постоянно зовет к себе море. Но
