Крепостные (господские люди), согласно Мнению, могли бы тоже вступать в ремесленные цехи, но их возможности передвижения ограничивались паспортным режимом. Им нельзя было становиться мастерами, иметь под своим началом подмастерьев и вообще никаких учеников, кроме крепостных их собственного хозяина. Иностранных мастеров также предполагалось подвергнуть определённым ограничениям. Ни один человек, не приписанный к соответствующему цеху, не мог заниматься данной профессией или называться городским ремесленником. Всем ремесленникам во Мнении предписывалось приносить присягу на верность цеховой системе. Дальнейший контроль над ними налагался запретом на договорное установление цен и на внедрение любых новых машин или инструментов, предназначенных облегчить работу ремесленников или существенно её улучшить, без предварительного разрешения от ремесленного совета и выборного руководства ремесленных цехов.
Это руководство должно было состоять из двух-трех выборных старшин от каждой профессии – эквивалент судей словесных судов для купечества. Цеховым старшинам надлежало выбирать членов Ремесленной управы и председателя, а также главу, являющегося членом Шестигласной думы. Этот голова находился бы с ремесленниками в тех же отношениях, что бургомистр с купцами. Члены и председатель совета были бы сопоставимы с купеческими старшинами. На старшин возлагалось общее руководство деятельностью цеха, а на Управу – контроль над отдельными профессиями[628].
Нет никаких данных о том, что Мнение когда-либо принималось всерьёз высшими властями или тем более проводилось в жизнь. Но если купечество так остро ощутило необходимость принизить статус ремесленников, что выступило с этим Мнением, значит, екатерининский Ремесленный устав явно обеспечил мастеровым более высокое место, чем раньше. Купцы согласны были предоставить такой статус только тем из них, кого мы в наши дни назвали бы лицами лицензионных профессий, но настаивали на проведении границы, которая отделяла бы этих специалистов с их привилегиями и статусом от большинства ремесленников, чьё положение было ниже. Видимо, в отношениях между купечеством и ремесленниками существовала известная напряженность.
Социальная напряженность проявлялась и внутри мастерового сословия, особенно в отношениях между русскими и иностранцами. Последние преобладали в тех специальностях, которые требовали наиболее квалифицированного труда. Например, добрая половина владельцев ткацких станков была иноземного происхождения, причём самыми многочисленными из них были французы[629]. Иностранцы, в силу своего более высокого мастерства и культуры, по-прежнему чувствовали свое превосходство над русскими ремесленниками. Это прозвучало в 1766 г. в их просьбе о пожаловании привилегий в дополнение к тем льготам, что достались русским мастеровым. Ремесленный устав 1785 г., казалось бы, призывал всех мастеров одной профессии, независимо от национальности, сплотиться в единый цех. Как значилось в статье 64: «Буде кто ремесленный иногородный или чужестранный пожелает в городе записаться в Управу, то он должен представить или письменное свидетельство от Управы иного города, или же работу своего ремесла для свидетельства, как о том 60 пункт гласит». Тем не менее иностранцы сохраняли собственный ремесленный совет, или Управу, параллельно с тем, который руководил русскими мастеровыми.
Несомненно, неспособность русских и иностранцев взаимодействовать в корпоративной организации проистекала как от культурных, так и от экономических различий. Ни одна из сторон не желала уступать другой руководство делами всего ремесленного сословия, а потому полного слияния двух корпораций не произошло, так что две группы ремесленников продолжали функционировать бок о бок в одном городе.
Рабочая сила
Установить надёжные цифры, которые отражали бы состав рабочей силы, занятой в промышленном производстве того времени, пока ещё только предстоит исследователям, но уже сейчас можно выделить шесть групп работников в её составе. К ним относятся: 1) государственные крестьяне, приписанные к различным предприятиям, в основном казённым; 2) рекруты, направленные в город для различных работ в строительных батальонах и на казённых заводах; 3) крепостные и другие крестьяне, работавшие в городе на оброке[630]; 4) иностранцы, в большинстве своем – квалифицированные работники, но некоторые и без профессиональных навыков; 5) выходцы из маленьких городов, приписанные к ним, а на самом деле большую часть года жившие и работавшие в Петербурге; 6) беглые беспаспортные крестьяне, которые не могли найти легальную работу и которых тем не менее часто нанимали. Первые две группы работали подневольно, как и оброчные крестьяне, которых посылали в Петербург по договору. Остальные работали по найму.
Работники по принуждению и работники по найму
В рассматриваемый период в социально-трудовых отношениях в Петербурге произошло изменение, которое в последующие десятилетия распространилось и на другие места в России, а именно: принудительный труд уступил место рынку вольнонаемной рабочей силы[631]. Это было особенно характерно для предприятий с прочной традицией мелкомасштабного крестьянского производства, где новых работников легко было ввести в производственный процесс. То же самое в целом относилось к предприятиям, работавшим на рынок без подряда[632].
Советские историки, занимавшиеся этой проблемой, выявили три специфические тенденции, характерные для частновладельческих предприятий Санкт-Петербурга. Во-первых, существовали такие предприятия, на которых наёмный труд преобладал с самого начала, и этот перевес даже усилился к концу рассматриваемого периода (речь идёт o кожевенном, канатном, сахарном, мыловаренном, шляпном, карточном производствах). Во-вторых, выделяется группа предприятий, на которых в середине столетия большинство составляли работные люди, а к концу екатерининского царствования им на смену пришли вольнонаёмные работники (шёлковые, белильные, галунные, галантерейные, стеклянные и металлургические производства). И наконец, на немногочисленных заводах (по производству бумаги, хлопчатобумажных тканей, на красильных предприятиях) нормой оставался подневольный труд[633].
Та же тенденция обращения к рынку труда прослеживается и на ряде государственных промышленных предприятий. Адмиралтейство привлекало к делу всё больше подрядчиков, которые нанимали рабочих на строительство военных кораблей. Все работники верфи, находящейся в собственности города, были наёмными. Императорский фарфоровый завод нанимал всё больше рабочих на место приписных крестьян. Буквально все шесть сотен работников казённого кирпичного завода были наёмными, так как к середине столетия принудительный труд явно оказался непригодным на таком крупном предприятии[634].
Уже в 1760-е гг. куда больше половины общего числа рабочих на столичных предприятиях были наемными (в 1769–1772 гг. они составляли 63,5 %, согласно одному исследованию)[635], и эта цифра продолжала расти. Фактически масштабы и влияние петербургского рынка рабочей силы начинали размывать границы между традиционными социальными и правовыми категориями населения. Петербург – вероятно, крупнейший российский рынок рабочей силы – привлекал к себе работников, которые в категориях сельской местности считались крепостными на оброке или крестьянами с паспортом, а в городе становились вольнонаёмными рабочими, нередко сбиваясь в самоуправляемые артели[636]. По мнению В.М. Панеяха, их можно рассматривать как «предпролетариат»[637].
Условия труда
Если работники шли на городские заводы и стройки, то, значит, притяжение столицы – этот подспудный вызов обычному порядку вещей – ощущалось далеко от Петербурга. Так как в окрестностях столицы не было многочисленного населения, чтобы черпать там людские ресурсы, она привлекала людей со всей Новгородчины, особенно из Олонецкого уезда на дальнем берегу Ладожского озера, из районов Архангельска и Вологды, Костромы и Ярославля, из Московской губернии[638]. Нередко пришлые работники бывали выходцами из местностей, славных своей специализацией в том или ином ремесле, и находили в Петербурге работу по той же или близкой специальности.
Эти люди жили, в сущности, в двух мирах, будучи крепостными в деревне или поместье и наёмными работниками в городе, причём их принадлежность ко второму из этих миров ограничивалась тем сроком, на который их отпускали из первого. Большинство паспортов, выданных оброчным крестьянам, действовало один год, так что им ежегодно требовалось отправляться в странствие домой, чтобы продлить паспорт. Редко когда паспорт действовал два или три года. Эта практика выдачи краткосрочных паспортов неизбежно влияла на стратегию поведения работников в Петербурге. Мало кто из живших по паспорту мог наняться на работу на долгий срок. Больше половины наёмных работников на частных петербургских предприятиях были крестьянами. Из них 3/5 составляли государственные или экономические, и у них паспорта обычно были выданы на более длительный срок, чем у барских крестьян.
