Миша и представить себе не мог, как близко от него были хорошо известные ему люди.
Буквально в двухстах метрах над ним, над плотным слоем облаков, в небе проплывал полковник Красножопов, великий борец за чистоту социалистических идеалов, брежневский сокол начала 1980-х, искоренитель гадов-диссидентов, смевших посягнуть на чистоту одежд великой идеи и ее отцов-основателей. Это было великое время, и время величия самого Красножопова! Время, когда он мог вершить судьбы, вмешиваться в частные дела, гадить и подличать елико возможно. И все — от имени великой империи. Не сам, а как бы во имя, на благо, несмотря!
После 1991 Святослав Дружинович Красножопов остался в рядах почтенной организации… Эта контора вечно меняет названия, и трудно припомнить последнее. Во всяком случае, он там остался. Но степень его величия была несравненно меньше прежнего, и простить этого он был решительно не в силах.
А кроме того, Красножопов презирал штафирок, совков, рядовых, эмигрантов, иностранцев, дураков, умников — словом, всех, кроме подобных себе. Презрение было слишком важной частью его жизни, чтобы он мог уйти из органов и потерять возможность так безопасно, так удобно все и всех вокруг презирать.
Проносясь в небе над Мишей, Красножопов тряс холеным мясистым лицом, брезгливо спрашивая у летчика, почему он не может сесть, где ему сказано?! Тучи, тучи… А вот они, когда было приказано, не рассуждали про тучи, они выполняли! И все должны не рассуждать, а выполнять!
Летчик пожимал плечами, предлагал посмотреть самому. Полковник не хотел смотреть, ему было все это неинтересно, и вообще у него было другое задание.
— Что скажете, орлы? Наше дело выполнять, верно ведь?!
«Орлы»-спецназовцы молчали, скорее всего — равнодушно. Красножопову даже казалось, что молчат нехорошо, враждебно, и что спецназовцы вообще ненадежны. Скорее всего, разыгрывались нервы.
Только лейтенант Крагов понимал полковника и вообще относился к нему более-менее нормально. У Красножопова тоже только один Крагов вызывал доверие и уважение. Папа у Андрея Крагова был генералом КГБ СССР. Серьезный человек, из старых кадров. Без всякого этого новомодного либерализма там и логики. А сам Андрюша в свои двадцать четыре года имел биографию одинаково богатую и яркую. Для его лет число судимостей достигло вполне солидной цифры — целых три. За разбойное нападение, за грабеж, за причинение тяжких телесных повреждений, повлекших утрату трудоспособности. Три дела были заведены на него и ни по одному не был зачитан приговор. Андрюша олицетворял собой новое поколение — меньше приверженное высоким идеалам, это Красножопов с прискорбием отмечал. Вот его папа, Крагов-старший, начал заговариваться и трясти головой еще в эпоху ранней перестройки. Даже разоблачения «неоправданных репрессий» идейный старичок перенести был совершенно не в силах, а к 1991 году сбрендил с ума окончательно. Красножопов точно знал, Андрюша не сойдет с ума от разоблачения идеи.
Но было в этом поколении и что-то очень хорошее, например, такой практический подход, очень такое непринужденное отношение к возможностям, вид на которые открывается из окон почтенной конторы. «Мы ждали, когда нам дадут, — думал Красножопов. — А эти берут сами и не спрашивают».
Белозубый веселый парень, Крагов не давал себе труда скрывать, как он презирает спецназовцев за их низкий умственный и культурный уровень. Красножопов осуждал молодого коллегу за излишнюю прямолинейность, но не сомневался: повзрослеет парень, обтешется, научится вести себя умнее.
Вот и сейчас летит, делать нечего. Андрею, само собой, скучно. Делает вид, будто решает кроссворд, кричит:
— Эй, ребята, а столица Коста-Рики?
Само собой, никто не отвечает. Андрей лихо комментирует, вспоминает Петра с его указом — не венчать неграмотных…
Пока Андрей резвился, становилось окончательно ясно — в нужном квадрате они не сядут. Самолет уходил к югу, все круче забирая на восток. Временами снижались, если летчикам почудилось «окно».
У самолета был свой путь. Перестав его слышать, Миша попросту продолжил свой. В середине дня, между часом и тремя, он сделал длинный перерыв. Расстелил спальник, полежал на снегу и поел. Есть не хотелось, но Миша знал, что есть совершенно необходимо. От страшной усталости тошнило, темнело в глазах. Поднимались клубы пара от одежды. Свитер Миша снял и натурально выжал. Интересно, сколько влаги он уже потерял? Он жадно хватал снег и уже по этому чувствовал, как не хватает организму влаги.
И снова Миша шел по снегу весь световой день, пока совсем не начало смеркаться. Не было сил развести костер, но он знал, что это тоже надо сделать. Надо поесть, попить горячего, надо высушить одежду. Морозец был пустяковый, от силы градуса два-три, и Михаил разделся до трусов, стал сушить рубашку, трико, свитер, штаны, обе пары теплых носков. От всего валили клубы пара, остро пахло мужским едким потом.
Миша знал, что в спальнике спать надо голым. Тогда пространство спальника согревается теплом человеческого тела. Как не одежда греет нас, а скорее мы греем ее, так же мы греем и постель.
Миша проснулся с ломотой во всем теле, с ясным ощущением, что в мире что-то изменилось. Он только не сразу понял — что. Не сразу Миша уловил, что облака над ним не черно-серые, а скорее серо-белые и даже видно голубое небо. Подморозило. Вылезая из спальника, Миша прикинул, что сейчас не меньше минус пяти.
Радостно было вылезать из спальника под почти ясным небом. Ломило бицепсы и плечи, дергало мышцы спины, ноги сводило судорогой у сухожилий под коленками, у икр. Чтобы избавиться от ломоты, Миша, еще не одевшись, сделал гимнастику и только потом побежал за дровами.
Какое-то движение привлекло внимание Михаила. До сих пор снежная пустыня была безжизненна; ни единое живое существо не появлялось между лиственницами. Он уже не раз задумывался, куда девались все лемминги, зайцы, песцы, лисицы, турухтаны, куропатки? Неужели все они залезли под снег и там сидят тихо, словно впали в спячку?
А тут кто-то пробирался в его сторону. Кто-то крупный осыпал снег с лиственницы, когда ее сильно тряхнул. До сих пор внимательно наблюдавший, Миша стал пробираться ближе к спальнику, костру, а главное — к висящему на ветке карабину. Но это бежало быстрее. Миша заметил движение далеко, метров за сто. А теперь это, рыже-бурое, лохматое, было уже метрах в тридцати, отрезая Мишу от костра. Медведь?! В голове мгновенно всплыли все страшные истории про шатунов. Миша выронил подобранный хворост, метнулся к дереву с оружием. Но это или этот стремительно двигался, делая шаги метра по полтора. От дерева с карабином Мишу отрезал великан. На полторы головы крупнее совсем не маленького Миши, много шире в плечах, а покрытые рыжим волосом руки опускались куда ниже колен, значит, длиннее Мишиных раза в два. Огромное лицо было невыразимо страшным — не человеческое, но и не звериное, почти без волос, с серо-черной шелушащейся кожей, с почти безгубым, серо-красным ртом почти во всю ширину лица.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
