Помня содержание записки генерал-адъютанта Куропаткина, я прямо недоумевал, почему мы не переходим в решительное наступление.
Так продолжалось до 10 часов утра. Огонь японской артиллерии не усиливался, скорее, временами как бы замирал и не причинял нам потерь.
В это время со стороны расположения 35-й дивизии показался казачий разъезд, коней 10–12, который, подойдя к подножью массива, остановился. Один из всадников спешился и начал подыматься к нам. На полпути он вдруг как бы сел, но затем снова пошел и добрался до вершины, на которой находился я. Явившись мне, он, прежде всего, спросил:
– Разве вы, Ваше превосходительство, не знаете, что вся армия еще в ночь отступила и вы тут совсем один и я долго вас разыскивал? Одновременно передал мне записку от начальника штаба 17-го корпуса.
– Командир корпуса приказал вам, заняв 85-м пехотным Выборгским полком поперечный массив 131, Чембарский полк спустить в д. Туадагау и ожидать дальнейших приказаний. И ничего больше.
Когда я сообщил это приказание командиру Выборгского полка, полковник Заинчковский вновь пришел в волнение, что полк значит обрекается на погибель.
Меня, наконец, взорвало, и я ему резко ответил:
– Да на какую же погибель, когда никто на вас не наступает и потерь вы не несете.
После этого я стал спускаться в д. Туадагау. Помимо всего меня беспокоила судьба моей Авроры, сумел ли вестовой в полной тьме вывести ее к штабу или мне предстояло остаться без верховой лошади. Но, как почти всегда бывает в самые тяжкие минуты, какая-нибудь мелочь да отвлечет и поможет вернуться к действительности. Я почти совсем спустился к подножью и уже была видна д. Туадагау, навстречу мне шел солдат Чембарского полка. Просвистевший в это время снаряд ударился в землю у самой ноги солдата, но настолько глубоко ушел в грунт, что не разорвался. Солдат же был как бы брошен на землю. Через несколько мгновений он встал невредим, подобрал фуражку и, истово крестясь и ругаясь самой скверной бранью, снова пошел по прежнему направлению. Поравнявшись со мной, стал во фронт и ясно ответил на мое приветствие.
В д. Туадагау капитан Мухин тотчас же угостил нас горячим супом, что было очень кстати, ибо мы почти ничего не ели с 18 числа. В первом часу дня прибыл ординарец от командира 17-го корпуса с приказанием мне отойти к д. Цофантунь всего верстах в четырех от Туадагау и там занять арьергардную позицию.
Отход совершился беспрепятственно, противник за нами не наступал.
22-го на рассвете я занял прилежащие высоты и оставался на них до двух часов пополудни. Будучи совершенно не ориентирован и видя, что впереди нас все спокойно, я передал командование генерал-майору Путинцеву, а сам проехал к генералу Бильдерлингу, который мне сообщил:
– О вас получено следующее распоряжение: вы с дивизией изъяты из боевого расписания и вас приказано направить прямо к Мукдену.
На мое заявление, что я, занимая арьергардную позицию, не могу ее покинуть ранее, чем буду сменен, генерал Бильдерлинг ответил, что еще с утра сделано распоряжение о смене меня частями 35-й дивизии. На мой вопрос, почему последовала такая перемена, и мы вместо перехода в решительное наступление отошли, тогда как вполне ясно, что против нас был противник, не смогший или не решившийся использовать свои предыдущие успехи, генерал Бильдерлинг ответил, что, по-видимому, на Куропаткина оказали влияние отовсюду поступившие неблагоприятные донесения, колоссальный расход артиллерийских снарядов, и вместо приказа об атаке мы получили приказ ночью начать отход.
В три часа дня меня сменил дивизион 17-го гусарского Черниговского полка,[162] и я, собрав части, двинулся по направлению к станции Янтай.
Уже после шести часов вечера возобновился довольно сильный артиллерийский огонь со стороны японцев, служивший показателем об их сближении с нами. Часам к 10 вечера в полной тьме достигли мы станции Янтай. Здесь меня встретил Генерального штаба подполковник Ломновский, который передал мне приказание командующего армией разыскать находящиеся в районе станции части 71-й дивизии и, разыскав их, безотлагательно следовать к Мукдену.
Я просил подполковника Ломновского доложить генерал-адъютанту Куропаткину, что приказание будет исполнено с первыми проблесками света; сейчас же в этой тьме можно лишь вызвать переполох. Тем не менее я тут же поручил старшему адъютанту Генерального штаба капитану Борку и моим ординарцам обойти соседние с нами части и расспросить о Черноярском и Бугульминском полках.
Все пространство в районе станции было занято войсками, светилось бивачными фонарями и огнями костров. Но при ближайшем осмотре оказалось, что большую часть составляют скопившееся отовсюду войсковые обозы и парки.
К шести часам утра удалось разыскать части Бугульминского полка. Выехавший к станции командующий армией торопил меня, и в семь часов Чембарский полк, два батальона Бугульминского полка и Выборгский полк выступили по направлению на Мукден. Пропустив полки и батареи, я простился с командующим и выехал со штабом вслед за полками. Не успел я отъехать четырех верст, как меня догнал галопом ординарец командующего армией и передал письменное приказание начальника штаба армии: «Командующий возлагает на вас эвакуацию станции Янтай, для чего в ваше распоряжение назначается 11-й пехотный Псковский полк[163] и дивизион 17-го гусарского Черниговского полка».
Указав вверенным мне войскам пункты ночлегов, я приказал командирам полков следовать не задерживаясь. По прибытии в указанные пункты тотчас же становиться на ночлег. Сам вернулся на станцию.
Два обстоятельства помогли удачной, спокойной эвакуации станции Янтай. Еще накануне командир 4-го Сибирского корпуса[164] генерал-лейтенант Зарубаев[165] выслал саперных офицеров на все железнодорожные мосты и виадуки, дабы регулировать движение через них и не допустить их порчи. Драгоценным помощником, спокойным и энергичным, оказался командир Черниговского дивизиона, который, по соглашению с моим начальником штаба, прекрасно распределил дивизион по пути следования отходящих частей, не допустив ни разу нарушения установленного порядка продвижения.
До эвакуации всех раненых и больных до последнего человека, полотно железной дороги считалось для войск неприкосновенным. Все пехотные части с их артиллерией следовали по грунтовому пути по правую сторону, все парки – артиллерийские и мостовые, а за ними обозы – по грунтовой дороге по левую сторону полотна железной дороги.
Когда же был отправлен последний поезд с ранеными и больными, а в оставшихся еще вагонах и все что уместилось из артиллерийского и интендантского имущества, примерно в два часа пополудни, станция была объявлена закрытой, пехота поднята на полотно железной дороги и тем намного облегчено движение артиллерии, причем явилась возможность в хвост ей направить и часть обоза. На самой же станции я запретил немедленное зажигание интендантских складов, особенно с продовольствием, которое проходившие войска успели разобрать. Равным образом успели взять и из вещевых складов значительную часть имущества. Начальники складов пробовали протестовать, но им было объявлено, что тот, кто осмелится что-либо поджечь до моего разрешения, будет тут же предан полевому суду по 105-й статье.[166]
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
