Аденауэр счел за благо пока остаться в Берлине. Здесь он как официальное лицо под надежной охраной полиции, штурмовикам до него не добраться. С ним Гусей, его окружают реликвии прусского двора, но это не примиряет его с холодной атмосферой служебных апартаментов. Здесь он узнает, что депутаты рейхстага от его партии дружно проголосовали за внесенный Гитлером закон «О преодолении бедственного состояния народа», который устанавливает режим тотальной диктатуры. На Брюнинга и остальных членов фракции Центра, очевидно, повлияли доводы старого протеже Аденауэра, прелата Кааса: мол, Гитлер все равно силой возьмет то, что он хочет, так лучше дать это ему добровольно, авось он их отблагодарит. Партия Центра, как и другие, проголосовавшие за этот закон, тем самым сами подписали себе смертный приговор.
Позорный акт состоялся в рейхстаге 23 марта 1933 года, и эту дату можно считать последней в истории Веймарской республики. Любые акции правительства Гитлера получали отныне легальную санкцию. Одна из этих акций прямо коснулась нашего героя. 4 апреля окружной президент Рейнланда направил ему официальное извещение о начале процедуры формального отрешения его от должности бургомистра Кёльна. Впредь до завершения этой процедуры он отстраняется от исполнения своих служебных обязанностей. Ему прекращается выплата содержания, его счет в «Дейче банк» замораживается. Не позднее 25 апреля он должен очистить официальные апартаменты председателя прусского Государственного совета. Положение его незавидное: ни денег, ни дома, ни работы. В письме к Хейнеману, отправленном 11 апреля, он характеризует свое положение как «поистине отчаянное — и с внешней, и с внутренней стороны». Сын Макс, посетивший его в это время, обнаруживает человека, находящегося в состоянии «глубочайшей депрессии».
ЧАСТЬ III.
ГЕРМАНИЯ ГИТЛЕРА
ГЛАВА 1.
ПОГРУЖЕНИЕ ВО ТЬМУ
«Мне ничего не надо, только мира и покоя»[20]На пятьдесят восьмом году жизни наш герой оказался полным банкротом. Не только в том плане, что он лишился всех средств к существованию, но и в более широком смысле слова. Ему грозил суд, притом в обвинении фигурировали не только экономические, но и политические преступления: вновь всплыла тема его поддержки рейнского сепаратизма. От него отвернулись почти все те, кого он считал своими друзьями и союзниками. Он нашел временное прибежище в городе, который он никогда не любил, оторванный от семьи (Гусей не могла оставить детей надолго — она вскоре уехала обратно в Кёльн и лишь изредка вырывалась в Берлин навестить мужа). А его партия, ее лидеры? Они, те, с кем он «плечом к плечу шел на протяжении почти двадцати семи лет», совершили акт «трусливого предательства». Можно понять горечь, с которой Аденауэр изливал эти свои чувства по отношению к бывшим сподвижникам в личном письме, датированном 1 апреля 1933 года.
Адресатом этого письма была Элла Шмиттман. Она и ее муж Бенедикт были одними из немногих прежних знакомых Аденауэров, которые не оставили их в этот трудный час. Письма с выражением сочувствия приходили также от кёльнского архиепископа Карла-Йозефа Шульте, от упоминавшегося банкира Пфердменгеса (и особенно теплые — от его жены Доры) и, естественно, от ближайших родственников: от сестры Лили (и ее мужа Вилли Зута), братьев Ганса и Августа. Но этим круг общения и ограничивался. Их письма были для берлинского затворника лучиком света в окружавшем его мраке; ответные его послания полны выражений искренней благодарности и пространных рассуждений о себе и мире. Интенсивность и объем этой переписки — свидетельства того, как тяжело переживал наш герой вынужденную праздность; ему, очевидно, становилось легче, когда он мог излить свои мысли и эмоции на бумаге.
Получал он и корреспонденцию иного рода. В конце марта на его имя пришло послание из Кёльна от исполняющего обязанности бургомистра Гюнтера Ризена. Три страницы бешеной ругани заканчивались на почти патетической ноте: «Вы — преступник перед Богом и людьми. Вы — преступник перед вашей семьей и перед вашей женой, которую я могу только пожалеть: она все еще не разобралась в том, кто вы такой на самом деле. Вы — обвиняемый, я — ваш обвинитель, народ — ваш судья».
Письмо с ответом на выдвинутые против него десять конкретных обвинений — восемнадцать листков убористым почерком — он отправил 17 апреля прямо на имя имперского министра внутренних дел. Его наверняка расстроила новость от Гусей: оказывается, этот узурпатор Ризен посетил ее в Гогенлинде и предложил свое «покровительство»! Некогда всесильный хозяин города теперь не в состоянии даже защитить свою жену от приставаний — Аденауэру было мучительно осознавать это.
Первым, кто смог оказать ему какую-то реальную, практическую помощь, стал Дании Хейнеман, неожиданно объявившийся в его берлинских апартаментах 12 апреля 1933 года. Сам Аденауэр задним числом описывал обстоятельства этого визита достаточно туманно: он, мол, ничего не говорил Хейнеману о своих финансовых трудностях, но тот каким-то образом сразу все понял и выложил на стол пачку купюр — десять тысяч марок. Наш герой, видимо, запамятовал, что до этого отправил Хейнеману два письма, в первом из которых прямо просил денег, а во втором живописал свое бедственное положение «беженца» в особняке на Вильгельмштрассе, 12. Как бы то ни было, сумма была вполне приличная, и главное — это был не банковский перевод, что могло привлечь нежелательное внимание, а наличные. Получатель смог только пролепетать, что не знает, когда он сможет вернуть этот «заем» и сможет ли он вернуть его вообще. Даритель ответил в том смысле, что его инвестиции до сих пор всегда себя оправдывали, и на том откланялся.
Все это было тем более необычно, потому что ранее отношения между Аденауэром и Хейнеманом имели больше деловой, нежели личный характер. Их общение в отличие от переписки Аденауэра с родственниками, друзьями семьи тина Шмиттманов или даже с такими деловыми партнерами, как рурский стальной магнат Петер Клекнер, отличалось сугубо формальным стилем — никаких личных моментов. Между тем на протяжении последующих трех лет Аденауэр несколько раз обращался к Хейнеману с просьбами о материальной помощи и никогда не получал отказа. Каждый раз речь шла о передаче немалых сумм из рук в руки; Хейнеман, несмотря на свою национальность, имел возможность как гражданин США свободно въезжать в Германию и выезжать из нее, не опасаясь антисемитских придирок властей. Это обстоятельство и щедрость «доброго друга» (так Хейнеман фигурирует в мемуарах) в буквальном смысле спасли семью Аденауэров от полной нищеты.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
