– А это так заметно? – поднял брови Гейбриел.
– Это написано на вашем лице, дорогой мой. У вас никогда не было такого настороженного взгляда. Но я вижу, что сердце у вас осталось добрым. Каким видным мужчиной вы стали! Мне только жаль, что ваша матушка не дожила до вашего возвращения.
Улыбка исчезла с лица Гейбриела, и он поспешил сменить тему разговора:
– Да. Может быть, вы поможете нам, миссис Парслип? Нам пришлось неожиданно покинуть Лондон, мы уехали прямо с костюмированного бала.
– Так вот почему вы выглядите как какой-то хитрый цыган, – сдержанно заметила миссис Парслип. – Все шутите, Гейбриел?
– Да не совсем, нам бы не помешало переодеться. Не осталось ли чего-нибудь из моей старой одежды, а мисс Хилл, может быть, подойдет платье моей матери?
Экономка оглядела Психею.
– Гм, да. Я храню ее платья, пересыпанные с травами от моли. Придется немного переделать, но, думаю, я сумею. Посмотрю, что смогу найти, да еще бритву для вас. Такой заросший, а ведь он никогда не был неопрятным, – поделилась она с Психеей. – А сейчас пойдемте в ваши комнаты. Если вы опоздаете к обеду, отец раскричится.
Они поднялись вслед за экономкой по главной лестнице в пустынное крыло дома с рядом комнат, в которых никто не жил. Двери двух спален были открыты, в той, куда вошла Психея, горничная взбивала подушки. Психея остановилась на пороге и невольно услышала тихий голос экономки, что-то рассказывающей Гейбриелу.
– Она пыталась переубедить его, знаете ли. Она просила разрешить вам остаться.
– Моя мать? Но она даже не вышла ко мне. Когда он приказал мне уехать, я ждал ее, но она так и не вышла из своей комнаты.
В комнате Психеи горничная обернулась и покраснела от смущения.
– Я… все готово, мисс, вот кувшин с теплой водой и полотенца на комоде. Вам нужна моя помощь?
– Нет, спасибо, – сказала Психея. Горничная ушла, и Психея, хотя ей очень хотелось дослушать разговор в соседней комнате, закрыла дверь.
Гейбриел даже не заметил, как Психея исчезла за дверью своей комнаты. Он был потрясен рассказом экономки. И все это время он думал… Экономка продолжала говорить, с беспокойством поглядывая на него.
– Он не давал ей говорить. Ссора была ужасной, я никогда больше не слышала, чтобы она так на него кричала. Но это не помогло. Как всегда, он оказался сильнее. В тот день, еще до вашего прихода, он втолкнул ее в спальню. Приказал успокоиться, бедная леди была бледна и рыдала. А затем в холле он велел ее горничной дать ей двойную дозу опия. Ваша мать не догадывалась, что она выпила, – с грустью закончила экономка.
– Ее усыпили? – Голос не слушался Гейбриела.
– Бедняжка не просыпалась целых два дня. Я боялась, что она умрет, но вас уже не было. Однако она не переставала верить в вас. Она говорила о вас… со мной… очень часто.
Экономка вздохнула.
– Пойду займусь одеждой. Но вы должны знать, что ваша мать любила вас. Вы этого заслуживаете. – Она вышла, и он услышал ее удаляющиеся шаги.
Гейбриел был не в силах пошевелиться, комната кружилась перед его глазами. Он услышал короткий стук в дверь, и знакомый голос сказал:
– Бедная горничная так растерялась, что забыла положить мыло. Я могу где-нибудь… Гейбриел, что случилось?
На этот раз ему даже не пришло в голову скрывать свои слезы. Он невидящими глазами взглянул на Психею и прошептал:
– Моя мать… моя мать пыталась. Она все-таки любила меня.
Гейбриел чувствовал что сейчас упадет. Это всего лишь слабость в ногах, скоро он придет в себя. Но Психея не собиралась смеяться над его слабостью.
– О, дорогой мой, конечно, она любила. – Психея подвинула ему стул, и Гейбриел тяжело опустился на него. Она прижала его лицо к себе, и Гейбриел зарыдал.
Она молча, нежно гладила его темные волосы. Пусть со слезами выйдет вся накопившаяся в душе горечь. Столько лет он думал, что мать предала его.
Наконец он затих, прошло несколько томительных минут.
– После смерти деда она оставалась единственной, кто любил меня, не считая миссис Парслип, конечно. И думать, что я внушал ей такое отвращение, что она даже не захотела проститься со мной, было невыносимо больно.
– Я понимаю, – тихо сказала Психея.
– Я задержал тебя. Ты хочешь вымыться, да и я тоже. Спасибо тебе, Психея, любимая, дорогая моя мисс Хилл.
У Психеи потеплело на сердце. Она улыбнулась и, забыв о мыле, вернулась в свою комнату. Но горничная, краснея и оправдываясь, уже принесла ей кусок розового мыла.
Психея налила в тазик остывшую воду и сняла тунику. Так приятно было смыть с себя дорожную грязь и снова прилично выглядеть.
В дверь осторожно постучали, и Психея поспешно завернулась в полотенце. Но это была экономка. Она принесла одежду и, спасибо ей, шпильки для волос!
– Давайте посмотрим на это платье и сорочку, мисс, я захватила нитки и иголки.
Психея надела чистую сорочку и чулки, а затем и платье. Это было очень строгое платье из темно-синего шелка с кружевной косынкой, закрывавшей грудь и шею, такие иногда носили старые дамы.
– Вам это не требуется. – Миссис Парслип убрала кружева.
Психея сняла платье, и экономка быстро принялась ушивать слишком широкую талию. Иголка с невероятной быстротой мелькала в руке маленькой женщины, и скоро Психея снова была в платье, а ее волосы были красиво уложены. Она не без удовольствия посмотрела в зеркало. Платье ей шло, оттеняя белизну кожи.
Внизу раздался звук гонга.
– А, обед, – сказала миссис Парслип, довольная, что успела все сделать. – А вы, мисс, смею сказать, выглядите прелестно.
– Спасибо вам, миссис Парслип, вы так помогли. – Девушка улыбнулась и в невольном порыве поцеловала экономку в щеку. – И спасибо за верность Гейбриелу. Это как бальзам для его мятущейся души, – шепотом добавила она.
В глазах экономки блеснули слезы.
– Я и осталась здесь потому, что он мог когда-нибудь вернуться, – призналась она. – Бедный мальчик. Я рада, что на этот раз его любит добрая сильная леди. Как я буду счастлива, когда он обзаведется собственной семьей.
Теперь уже Психея сдерживала слезы. Если бы только она была уверена…
– Вы не должны опаздывать к обеду, – предупредила экономка.
Психея послушно направилась к дверям. Если не считать золотых сандалий, по-прежнему остававшихся у нее на ногах, она была готова показаться в обществе.
В коридоре ее ждал Гейбриел в черном фраке, белом жилете, бежевых панталонах и с аккуратно завязанным белым шейным платком. Он был чисто выбрит и выглядел, как и всегда, безупречно. Но что-то изменилось в выражении его глаз. К нему вернулось его непринужденное обаяние, но оно было лишено обычного налета некоторого цинизма. Психея не смела поверить, что этот мягкий свет в его синих глазах означал, что старая рана начала заживать.
