Читаем без скачивания По ту сторону барьера - Иоанна Хмелевская

Гастон едва вошел — сразу почувствовал: во мне что-то изменилось. Совсем другой была я утром в лесу. Наверное, подумал, я теперь упрекаю себя за слишком вольное поведение на природе и напускной холодностью стараюсь его компенсировать. И сразу послушно поддался моему настроению, лишь пылкими взглядами говоря о великой любви ко мне, что меня окончательно добило. Как страшно, как невыносимо страшно хотелось мне, чтобы этот молодой человек был мой и только мой, чтобы не делиться им ни с какими куртизанками и невестами.

Эх, времена! Не могла я ему этого сказать прямо, неприлично, видите ли. А он считал неприличным делать мне предложение после каких-то трех дней знакомства.

И все равно я была счастлива уже от того, что могу глядеть на него, разговаривать с ним, и чуть было совсем не расслабилась, как вдруг он сам все испортил.

Гастон заговорил о своем отъезде в Париж. Поначалу до меня даже не дошло. Какой отъезд, какой Париж может быть, когда он так меня обожает целых три дня, а теперь вдруг собирается уезжать? Он что, ненормальный?!

Чего стоило мне не вспыхнуть, сдержать себя — один Господь знает. А он, опустив глаза, запинаясь, принялся говорить о важных делах, призывающих его туда, о том, что бросил все, чтобы мчаться ко мне, желая предупредить о грозящей мне опасности, а теперь надо мчаться обратно, улаживать свои дела.

И так мне эти его срочные дела хорошо укладывались в сплетни о куртизанке и мадемуазель де Русийон, что я даже мимо ушей пропустила заверения графа — он скоро вернется, очень скоро, съездит недели на две-три и поспешит сюда. Надеется, что здесь его будут ждать, надеется на теплый прием, и тогда он пробудет здесь столько, сколько понадобится, чтобы завоевать мое сердце.

Первой мыслью было — сердце! А руку?! Второй — ведь и то, и другое он уже получил в двадцатом веке, а вместе с сердцем и рукой и все остальное. Третьей — ведь я же сама опасалась, что из-за Гийома, настырно набивающегося мне в мужья, он не осмелится предложить мне свои руку и сердце. Тогда что же, стать его любовницей? Через сто лет — другое дело, но теперь?

И у меня непроизвольно вырвалось:

— Но ведь в октябре...

И я прикусила язык, да так, что вскрикнула от боли. Ну все, теперь есть не смогу!

А Гастон подхватил, не замечая моего конфуза:

— В октябре я наверняка уже буду здесь! А почему пани графиня заговорила об октябре? Какие-то неизвестные мне планы?

Если бы не горящий от боли язык, наверняка опять бы какую-нибудь глупость выпалила, вроде того, что очень даже ему известные планы, забыл, что ли, что мы собираемся пожениться? Наверняка ведь он мчался во Францию для того, чтоб как-то эти свои обременительные связи разорвать, как-то привести в порядок. Может, даже биться на шпагах или стреляться с отцом, а то и братом мадемуазель де Русийон.

Неловко ворочая языком, я нечленораздельно пробормотала что-то о том, что были у меня планы насчет поездки во Францию, да придется отказаться от них, дела требуют моего присутствия в Секерках.

Гастон предложил:

— Если пани графине надо что сделать в Париже, я охотно готов помочь.

Не стала я его ничем обременять, никакими поручениями, лишь пробормотала, что попытаюсь свои имущественные дела уладить с поверенным, подробно ему обо всем написав. И собравшись с духом, прибавила:

— Какая жалость, что и господин Гийом не уезжает. Боюсь я его и предпочла бы, чтобы его здесь не было.

Гастон опечалился еще больше.

— Признаюсь, и меня это тревожит, а мне и без того очень тяжело отсюда уезжать. Правда, я надеюсь, мне удастся в Париже добиться того, что ему тоже придется срочно туда мчаться, и пани графиня получит передышку. А здесь пани будет под защитой, иначе я просто не мог бы уехать, только это и утешает немного.

Голову мне морочит, какая защита? Если бы любил по-настоящему, не оставил бы меня в опасности.

После ужина мы расстались довольно холодно. Нет, это не было еще расставание надолго, наутро нам предстояла обычная прогулка верхом, уезжал Гастон лишь послезавтра.

Спать я легла опять в комнате для гостей, ибо моя ванная лежала в руинах.

* * *

К сожалению, новости я узнала на следующий день лишь ближе к полудню, так что утренняя прогулка верхом прошла скучно и чинно, я была как ледышка и Гастон боялся даже лишний раз заговорить со мной.

Из леса я поехала не домой, а прямо к Эвелине. Гастон, который у них проживал, приехал немного позже, надо было соблюдать приличия, черт бы их побрал! В отличие от Армана, Гастон был тактичным молодым человеком, не мешал нам шушукаться. Оба они с Каролем занялись бильярдом.

Я хотела начать с сообщения, что назначила Кароля своим душеприказчиком, и опять не смогла, ибо Эвелина огорошила меня сообщением: она не выдержала и рассказала Гастону о моем завещании.

— Видела бы ты, дорогая Кася, как он убивался, как расстраивался, что уезжает, оставляя тебя в такой опасности! — оправдывалась подруга. — Просто сил не было на него смотреть, ну я и успокоила его немного. Ты на меня не сердишься?

— Как можно! — искренне порадовалась я. — Видишь же, я сама радуюсь!

Ну и проговорилась, Эвелина вцепилась в меня и не отставала, пока я ей не пояснила своих слов. Рассказала, как напереживалась со вчерашнего дня, узнав об отъезде Гастона, а теперь успокоилась. Значит, он не бросал меня на произвол судьбы, зная: завещание для меня — своего рода щит. Теперь он знал, я могла не опасаться за свою жизнь со стороны Армана, мне грозила разве что компрометация.

Знала Эвелина и причину внезапного отъезда Гастона. Он бросил на полпути улаживание каких-то весьма для него существенных имущественных дел и недостроенный дом. Что ж, даже если к этому добавить пресловутых куртизанку и невесту, он все бросил, поспешая ко мне. А кроме того, он нанял какого-то человека, которому поручил стеречь меня.

Знай я все это вчера, я бы не была такой холодной. Впрочем, может, оно и к лучшему, неизвестно, до чего могла довести меня моя страстная натура.

В заключение я согласилась устроить у себя прием охотников, которые выбирались на охоту ранним утром, и распрощалась. Не хотела более обременять Эвелину своими проблемами, к ней уже начинали съезжаться гости.

По дороге домой встретила Романа. Он тоже решил не спускать с меня глаз, поскольку выяснил, что обычно разговорчивый и общительный Шмуль ни слова не проронил относительно моего завещания. А поскольку трудно организовать встречу моего управляющего Дронжкевича с Арманом, пришлось Шмулю намекнуть на необходимость при встрече с господином Гийомом проговориться. Умному Шмулю хватило и двух слов, так что уже сегодня Арман узнает о моем завещании.

Эвелина тоже делала что могла. Она рассказала о завещании пани Танской, та уж непременно передаст Арману.

Еще Роман рассказал о своих изысканиях. Он обнаружил весьма существенную деталь: испорченный замок в двери, ведущей в оранжерею. На вид все в порядке, казалась дверь запертой, а на деле просто закрытой. В оранжерею же попасть совсем легко, стоит лишь приподнять нижнюю раму одного из окон.

У меня отлегло от сердца: значит, прислуга ни при чем. Злоумышленник проник в дом через оранжерею, а пани Цецилия слышала, как он поднимался по лестнице. Разумеется, Роман уже распорядился исправить замок в двери.

Дома меня ожидало весьма раздраженное послание пана Юркевича. Как я и предполагала, посланец нарушил его сон, и поверенный придирался ко всему на свете. И завещание я написала не теми словами, как положено, и в свидетели взяла еврея, а как можно, если имущество оставляю христианской церкви! И ему, нотариусу, теперь придется все переделывать, чтобы придать документу законную форму. Ради бога, может сколько угодно переделывать, теперь меня не будет злить медлительность юриста, ведь и не по форме написанное завещание имеет законную силу.

Зато Кароля Борковского в качестве моего душеприказчика нотариус всецело одобрил, сожалея лишь о том, что Кароль слишком уж мягкосердечен.

Но сейчас для меня главным было расставание с Гастоном. Возможно, он и в самом деле ехал по делам, а не улаживать свои сердечные связи, но хватит ли сил вынести столь длительную разлуку?

И когда мы прощались, меня одолевали самые мрачные предчувствия.

* * *

Арман усиленно уговаривал меня принять участие в охоте. Я отказалась, ссылаясь на неотложные дела по хозяйству. Но он так приставал, что я наконец выразила согласие оказать честь охотникам и поприсутствовать на мероприятии, но не принимая в нем непосредственного участия и держась в стороне.

Арману опять не удалось остаться со мною наедине во время визита. На этот раз помешали мой управляющий с неотложными делами и викарий[13]. Последнего прислал ксендз-настоятель с просьбой оказать посильную помощь пострадавшему от пожара семейству. К тому же то и дело меня отрывали с разными неотложными вопросами рабочие, перестраивающие ванную. Видя такое, Арман не стал упорствовать и быстренько со мной распрощался.