Читаем без скачивания Утоли моя печали - Лев Копелев

Через несколько дней я получил ответ на заявление, отправленное уже после ареста Берии, - стандартная бумага из прокуратуры: "Нет оснований для пересмотра... осужден правильно..." *

* В последний раз такую бумагу я получил уже на свободе, в мае 1956 года, после XX съезда. Через три месяца, в сентябре, меня восстановили в партии, а в ноябре Военная коллегия Верховного суда отменила приговор как необоснованный.

* * *

У Евгении Васильевны на рабочем столе лежало письмо ЦК о деле Берии. Она говорила, прикуривая одну "казбечину" от другой:

- Подумать только! Он был английским шпионом... И с Тито снюхался, и с немцами!.. Теперь понятно - и амнистию он придумал провокационную. Таких, как вы, она не коснулась, зато навыпускали бандитов. Это он себе армию готовил. И восстание в Берлине устроили его агенты... А какие зверства творил! Про его дела с бабами я и раньше кое-что слышала. В органах многие знали. Но чтоб такие ужасы! Нет, раньше я бы никогда не поверила... А теперь видите, как Центральный Комитет разоблачает, - все начистоту!

Евгении Васильевне я охотно поддакивал. Хотел узнавать от нее побольше, что же происходило вокруг нас, на "большой земле", - в Москве, в стране, - и на той "малой", где ведали шарашкой и нашими судьбами. Письмо ЦК меня сперва обрадовало: уничтожение Берии могло быть только на благо нам - его жертвам, его рабам. Но потом возникли сомнения: не мог я поверить, что он был шпионом, агентом "Интеллидженс сервис", мусаватистом... Эти обвинения звучали "по старой фене", те же стандарты, что и в 37-38-м, в 48-м годах. Неужели мало было его действительных злодеяний, о которых давно знали все мы, старые зеки? И что означали слова о "преступных связях с кликой Тито, с буржуазными националистами"?.. Ведь в том же письме недвусмысленно поминали "культ личности".

Я не мог вспомнить точно, когда впервые услышал имя Берия. Но заговорили о нем, когда появилась его книга "К истории большевистских организаций в Закавказье". В ней рассказывалось, что Сталин верховодил большевиками уже в начале века и уже в юности был мудрым, проницательным, беззаветно храбрым вождем Грузии и Азербайджана. Приводились факты, ранее неизвестные или недостаточно исследованные, потому что Сталин, по своей необычайной скромности, препятствовал огласке. Эту книжку включили в учебные программы институтов, техникумов, старших классов школ, всех кружков политпросвещения. Еще до воспоминаний Берии в "Правде" был напечатан очерк Карла Радека "Зодчий социалистического общества" (1934), этакая "футурологическая" ода в прозе - "лекция о Сталине в 1984 году". Одного, а потом и другого сожрала машина, которую они отлаживали. Так же, как Ягоду, Ежова, Крыленко и сотни вовсе неведомых пропагандистов, чекистов, прокуроров, судей...

В спорах с друзьями последних шарашечных лет, объясняя природу наших бедствий, я сочинил метафорическую теорию "чекистского лейкоцитоза". Первому в мире социалистическому государству пришлось создавать чрезвычайно мощные и широко разветвленные "органы безопасности", вырабатывать своеобразные "лейкоциты" для подавления и уничтожения вредных микробов. В тридцатые годы, в тревожную пору ожидания войны, во время войны и позднее из-за новых внешних угроз эти органы разрослись непомерно и государство заболело. Ставшие бесконтрольно самостоятельными, лейкоциты нападали уже и на здоровые части организма... Но как излечить от такого лейкоцитоза? Любое хирургическое вмешательство может оказаться смертельно опасным - вызвать губительные кровоизлияния и воспаления. Значит, необходимы постепенные, осторожные, "терапевтические" реформы...

Однако дело Берии было именно хирургической операцией. Евгения Васильевна рассказывала, что "бериевские гвардейцы" под видом спортсменов из тбилисского "Динамо" уже заполнили несколько московских гостиниц, что маршал Жуков командовал войсками, которые арестовали Берию. Танки с ходу таранили ворота его особняка; до суда его держали не на Лубянке и не в тюрьме, а где-то в Замоскворечье, в подвале штаба МВО. И там же расстреляли...

Значит, новое правительство уже осознавало опасность "чекистского лейкоцитоза"?!

В другой раз Евгения Васильевна показала мне закрытое письмо ЦК о сельском хозяйстве. Страшная правда: все прежние статистические данные "показатели успехов и достижений" - были просто наглой брехней. Мучительно стыдно, однако возникало чувство доверия к тем, кто так смело заговорил о пороках, бедах, слабостях.

В сентябре-октябре уже и в газетах печатали отчеты о Пленуме ЦК, небывало откровенные признания ошибок, неурядиц; прямо говорилось о плохом руководстве.

...В Корее больше не стреляли. Шли мирные переговоры. В газетных статьях и в радиопередачах все чаще, все настойчивее повторялись призывы к мирному сосуществованию, к восстановлению "ленинских принципов внутрипартийной демократии"... Ежедневно кто-нибудь из вольных - и уже не шепотом, а вслух - говорил, что предстоят новые существенные перемены во всей политике.

Летом 1953 года развязывались языки у многих, прежде молчаливых арестантов.

Эрнст К. был членом партии с 1924 года. Рано осиротевший сын переплетчика - василеостровского немца - молодым рабочим стал одним из первых петроградских комсомольцев. Учился на рабфаке, потом в КИЖе (Коммунистический институт журналистики), работал в редакции "Правды" с Марией Ильиничной Ульяновой. В 1937 году его направили в Республику немцев Поволжья руководить издательством, хотя немецкий язык он едва знал. В августе 1941 года вывезли под конвоем на восток вместе со всеми поволжскими немцами. И в лесном лагере возле Иркутска он стал секретарем партийной организации.

- Это была, можно сказать, очень оригинальная партийная организация. За колючей проволокой! Только несколько человек бесконвойных могли выходить за зону - я как секретарь, один инженер, один техник, два шофера... Но все другие, все члены партбюро и старые коммунисты - у нас там были даже участники гражданской войны - ходили и на работу, и с работы, конечно, строем, с конвоирами, с собаками. Правда, назывались мы не заключенные, а спецпереселенцы. Но все равно к запретке не подходи, а в колонне - шаг влево, шаг вправо - конвой стреляет без предупреждения. Работали большинство на лесоповале, а сотни полторы на деревообделочной фабрике, делали ложи для винтовок и автоматов, мебель для госпиталей. Ну и, конечно, в зоне обслуга. Женщин не было. Их держали в других районах. Мало кому удавалось переписываться с женами, сестрами. Только уже в последние годы войны начали находить друг друга... В моей парторганизации сначала было больше трехсот членов и кандидатов. И почти вдвое больше комсомольцев. А всего в зоне - около трех тысяч. Так что прослойка, можно сказать, конечно, значительная. Работали на совесть. Как везде - "все для фронта". Многие просились в действующую армию. И я писал одно заявление за другим. Могу сказать: большинство хотели искренне воевать против фашизма, доказать, что советские патриоты. Но потом настроение, конечно, стало портиться. Кормежка плохая. Цинга началась. И совсем новая болезнь - дистрофия. Лекарств не хватало... Задача парторганизации была поддерживать мораль, разъяснять, помогать. Я от райкома добился несколько раз кое-какой помощи - и лекарством, и фуражом. Но уже с самого начала пошли аресты. Еще до конца войны забрали больше двух третей коммунистов и комсомольцев. Беспартийных брали меньше. С меня опер требовал, конечно, характеристики на каждого арестованного. Я писал, как мог, по партийной совести - объективно. Он жаловался в райком. Привлекли меня за притупление бдительности, сперва просто выговор получил, потом и строгача с занесением. А после войны зимою взяли уже и меня, и все партбюро. Предъявили пункты 10-й, 11-й и, конечно, первый - раз немцы, значит, конечно, изменники; кое-кому еще и 7-й и 9-й вредительство и саботаж пришивали. И даже 8-й - террористические намерения. У меня весь букет был. Потому что я ни в чем не признавался. И вообще отказался давать показания... Убедился, что все дело - чистая липа, и написал собственноручно - дали бумажку, когда голодовку объявил, -что я честный большевик, ленинец-сталинец и в таких делах, какие устраивает данное следствие, участвовать не намерен. Грозили расстрелом. В карцерах за год просидел в общей сумме не меньше двух месяцев - по пять, по десять, раз и пятнадцать суток. Били не особенно, можно сказать, просто сгоряча. Увидели, что меня этим, конечно, не возьмешь. А потом ОСО дало 25 лет.

Эрнст был высоким, худым, жилистым. Темным, резко очерченным лицом он походил на североамериканского индейца с иллюстраций к Куперу; Сергей называл его "Чингачгук - последний из могикан".

Он впервые разговорился со мной в коридоре шарашки, у стенда, на котором выклеивали газеты. Мы читали большую, во всю страницу "Правды", речь Мао Цзе-дуна.

- Вы обратили внимание, как он говорит о внутренних противоречиях в социалистическом обществе?.. Вот это, конечно, настоящий, большевистский стиль мысли. Безоговорочная правда. Никакого виляния. Вот это действительно марксист-ленинец. Какое счастье, что есть такой!..