бросая в нашу сторону косые, полные ненависти взгляды.
А в центре зала гремел Пётр.
Огромный, живой, переполненный энергией, он хохотал так, что дрожали хрустальные подвески на люстрах, и хлопал по плечам ошарашенных послов.
— За здоровье моей сестры, королевы Анны! — проревел он, вскидывая кубок. — Чтобы ей икалось всякий раз, как мы с ее министрами о делах говорим!
Английская делегация окаменела. Перехватив мой взгляд, Пётр подмигнул и, широким шагом направившись к маркизу де Торси, сгреб того в медвежьи объятия. Их совместный хохот раскатился по залу, как артиллерийский залп.
Мне, однако, было не до праздного подпирания колонн. Я работал. Скользя между гостями, я наблюдал, как каждый винтик собранного мною механизма вгрызается в их мир.
Мой взгляд первым делом отыскал Анну. Та уже зажала в углу одного из богатейших купцов Гааги, торговца сукном ван Бюрена.
— … и пока вы здесь пьете, господин ван Бюрен, — донесся до меня ее тихий, ледяной голос, — ваши конкуренты из Антверпена уже фрахтуют корабли. Они сообразили, что после демарша османов английское сукно станет золотым. А рынок не терпит пустоты.
— Но это рискованно, сударыня! — вспотел купец. — Связываться с вами сейчас — значит идти против воли Англии!
— Рискованно, господин ван Бюрен, — на губах Анны мелькнула тень улыбки, — это когда ваши склады ломятся от непроданного товара. Я же предлагаю вам контракт. Эксклюзивный контракт на поставку нашего сибирского меха в Европу. Через ваши порты. Подумайте. Пока англичане будут считать убытки, вы сможете считать барыши. Хотя думать надо быстро. Мои люди завтра уезжают в Антверпен.
Оставив растерянного купца переваривать услышанное, она отошла. Я усмехнулся. Моя хищница.
Дальше по курсу был Остерман. Он вел тихую беседу с посланником мелкого гессенского княжества.
— … разумеется, мы понимаем вашу обеспокоенность, — скрипел его бесцветный голос. — Мощь Австрии велика. Однако не задумывались ли вы, барон, что сильный сосед — это и возможность? Для маневра.
— О чем вы, господин советник? — нервно переспросил немец.
— О том, что на востоке появилась новая сила, заинтересованная в стабильности германских земель и способная стать гарантом вашего суверенитета. Мы не просим о союзе. Мы просто напоминаем, что у вас появился выбор. А выбор — это всегда свобода.
Остерман торговал идеей многополярного мира, в котором мелкие княжества перестают быть пешками в игре Вены.
Но главный поединок разыгрался в научном углу. Мой новый «научный атташе», Лейбниц, подвел меня к группе профессоров из Лейденского университета. В центре их круга, размахивая салфеткой, стоял Нартов.
— … именно так, господа! — горячился Андрей, набрасывая на салфетке схему. — Если применить не прямой привод, а систему из двух конических шестерен, мы получаем возможность менять скорость вращения вала, не меняя скорости работы самой машины!
— Но это же чудовищно усложнит конструкцию! — возразил ему седой голландец. — Любая поломка — и вся мануфактура встанет!
— Поломки — дело десятое, — вмешался я, привлекая их внимание. — Главное здесь — гибкость. Ваша мануфактура сегодня производит грубое сукно, а завтра — тончайший батист. И для этого не потребуется перестраивать станок. Достаточно будет повернуть один рычаг.
Они уставились на меня, потом на чертеж, и на их лицах отразилось крушение вековых устоев.
— Но это… это все меняет, — прошептал один из них.
— Добро пожаловать в новый век, господа, — с улыбкой подвел итог Лейбниц. — Он обещает быть интересным.
Лейбниц стал моим глашатаем: он поддерживал меня, переводил грубый язык технологий на их высокий язык философии, облекая мои шестеренки и поршни в изящную формулу «гармонии движения».
Механизм, собранный мною по винтику, наконец пришел в движение. Каждый рычаг, каждый человек был на своем месте и вел свою войну. Наконец-то мы сами перешли в наступление, прорастая в их мир, в экономику, в умы. Вино в моем кубке оказалось кислым, зато на душе разливалась сладость. Упоение создателя, который видит, как его сложное творение ожило и заработало. Можно позволить себе минуту отдыха. Всего одну. Главный акт этого представления еще впереди.
В самый разгар ассамблеи, когда шум достиг своего пика, а вино лилось рекой, Пётр поднялся. Ему не понадобилось стучать кубком по столу — он просто вырос из-за него, и одна его исполинская фигура заставила зал умолкнуть.
— Господа! — его голос без всякого усилия накрыл зал. — В знак нашего примирения и вечной дружбы, я хотел бы преподнести скромный дар моему возлюбленному брату, королю Людовику!
Он хлопнул в ладоши. Тяжелые дубовые двери распахнулись, и четыре дюжих преображенца, пыхтя, внесли огромное, в рост человека, полотно, задрапированное тяжелым алым бархатом. Установив его на специально подготовленный мольберт в центре зала, они замерли. Все взгляды были прикованы к подарку. Сам Людовик с интересом смотрел на то, что принесли.
Напряглись плечи Харли. Евгений Савойский подался вперед, пытаясь заглянуть под ткань. Лицо де Торси, напротив, хранило вежливое любопытство.
Обведя зал тяжелым, торжествующим взглядом, Пётр посмотрел на меня. Мой выход.
Я подошел к полотну. Сердце колотилось как сумасшедшее. Настало время моего хода — ультиматума, облеченного в масло и холст. Взявшись за край бархата, я ощутил его тяжесть. Рывок.
По залу пронесся вздох — сначала тихий, недоуменный, а затем все громче, переходя в возбужденный гул.
С полотна на них глядел шедевр черного юмора. Старый де Вит, вдохновленный невиданным заказом и щедрым гонораром, вложил в него свою нерастраченную желчь и гениальность.
Центральной фигурой, на переднем плане, возвышался Пётр — не царь в парче, а работник в простом преображенском мундире, с молотом в руке на фоне дымящего «Бурлака». За его спиной, уходя в туманную дымку веков, стояли призраки-хранители: Александр Невский, под ногами коня которого трескался лед, и Дмитрий Донской, устало опершийся на меч на Куликовом поле.
Но дьявол, как всегда, крылся в деталях, которые зал разглядел не сразу. Первым кто-то хихикнул в рядах шведской делегации. Среди тевтонских рыцарей, уходящих под лед, был один, чье искаженное ужасом лицо оказалось до боли знакомо. Карл XII. Рядом, в толпе польских интервентов, бегущих из Кремля, художник запечатлел самодовольную физиономию саксонского курфюрста Августа, который на бегу пытался стащить с убитого шляхтича корону.
Главный же яд предназначался «Альянсу». В авангарде войска, идущего на Русь, красовались два полководца. Один, с надменным лицом герцога Мальборо, был облачен в рыцарские доспехи, сидевшие на его грузной фигуре как на корове седло. Другой, с хищным профилем Евгения Савойского,
