Он привел их в ризницу и опустился на табурет. Затем, уперев руки в колени, внимательно посмотрел на одного и на другого. Из-под его черной скуфьи выбивались седые волосы, окаймляя голову подобно ореолу. Его старое лицо, несмотря на морщины, было очень живым. У него был крупный нос, маленькие внимательные глазки и короткая белая борода. Анри де Рогье внезапно растерялся и теперь смотрел на аббата с искренним смущением.
— Он твой любовник? — спросил вдруг священник у Анжелики, подбородком указав на мальчика.
Анжелика вспыхнула, а паж искренне воскликнул:
— Месье, я бы очень этого желал, но она не такая девушка!
— Тем лучше, дочь моя. Скажи, если бы у тебя было прекрасное жемчужное колье, бросила бы ты его на дворе, полном навоза, в котором роются свиньи? Ответь мне, малышка. Ты бы это сделала?
— Нет. Не сделала бы.
— Нельзя отдавать жемчуг свиньям. Нельзя отдавать свою девственность, твое сокровище, до свадьбы. А ты, бесстыдник, — продолжал он, повернувшись к парню, — как тебе пришла в голову столь кощунственная мысль привести подружку на церковную кафедру, чтобы полюбезничать?
— А куда я мог ее отвести? — угрюмо возразил паж. — В этом городе невозможно даже поговорить спокойно. Улицы уже, чем книжные полки. Я знал, что ризничий Нотр-Дам-ла-Гранд иногда сдает церковную кафедру и исповедальни тем, кто хочет посекретничать вдали от любопытных ушей. Вы же понимаете, господин Венсан, в этих провинциальных городках многих девушек так опекают строгие папаши и сварливые мамаши, что у них нет ни малейшего шанса услышать слова нежности, кроме как…
— Как хорошо ты меня просветил, мой мальчик!
— Кафедра стоит тридцать ливров, а исповедальня — двадцать. Это весьма дорого для меня, поверьте, господин священник.
— Я тебе охотно верю, — сказал господин Венсан, — но цена будет еще выше, если взвесить это на весах, которыми дьявол и ангел взвешивают грехи на паперти Нотр-Дам-ла-Гранд.
Его лицо, до сего момента сохранявшее спокойствие, внезапно приняло суровое выражение. Он протянул руку:
— Отдай мне ключ, который тебе одолжили.
И когда парень протянул ключ, добавил:
— Ты придешь на исповедь завтра вечером. Буду тебя ждать. Отпущу тебе грехи. Я прекрасно знаю, в каком обществе ты живешь, бедный маленький паж! Конечно, лучше уж играть в настоящего мужчину с девочкой своего возраста, чем служить игрушкой зрелым дамам, которые развращают тебя… Ты покраснел. Тебе стыдно перед ней, такой неискушенной и чистой, за свою исковерканную любовь.
Паренек склонил голову, всю его самоуверенность как рукой сняло. Наконец он выдавил из себя:
— Господин Венсан де Поль, прошу вас, не рассказывайте о происшедшем ее величеству королеве. Если она отошлет меня обратно к отцу, он больше не сможет меня устроить на службу у короля. У меня семь сестер, которых надо обеспечить приданым, и три старших брата. Я смог попасть на службу к королю лишь благодаря господину де Лоррену, который меня… которому я нравился, — неловко оборвал он свою речь. — Это он купил мне должность. Если меня прогонят, он потребует, чтобы отец возместил ему убыток, а это невозможно.
Старый священник очень серьезно смотрел на мальчика.
— Я не выдам тебя. Но неплохо будет, если я еще раз напомню королеве, какие гнусности творятся вокруг нее. Господи! Эта женщина набожна и трудолюбива! Но ее окружает грязь, с которой ничего не поделаешь! Нельзя очистить души с помощью декретов…
Его слова были прерваны скрипом открывающейся двери. На пороге появился молодой человек с длинными кудрявыми волосами. Он был одет в черный костюм довольно изысканного покроя.
Господин Венсан поднялся с места и бросил на пришедшего суровый взгляд.
— Господин викарий, я искренне надеюсь, что вы не в курсе того мошенничества, которым занимается ваш ризничий. Он взял с этого юноши тридцать ливров за возможность провести время с подружкой на кафедре вашей церкви. По-моему, вам надо присматривать за своими служителями более тщательно.
Чтобы собраться с мыслями, викарий долго возился, закрывая дверь. Однако когда он, наконец, повернулся, даже полумрак комнаты не смог скрыть замешательство в его глазах. Так как он молчал, заговорил месье Венсан:
— Кстати, я хотел бы вам заметить, что вы носите парик и модный костюм. Священникам это запрещено. Я буду вынужден сообщить об этих нарушениях главе вашего прихода.
Аббат с трудом сдержался, чтобы не пожать плечами.
— Вот это как раз будет ему совершенно безразлично, господин Венсан. Глава моего прихода — парижский каноник. Три года назад он купил звание у предыдущего кюре, который ушел на покой и уехал в свои земли. После этого он ни разу сюда не приезжал. У него дом под апсидой парижского собора Нотр-Дам, и я думаю, что Нотр-Дам-ла-Гранд в Пуатье кажется ему слишком незначительным.
— Господи! Я трепещу при мысли, — воскликнул господин Венсан, — что эта достойная порицания торговля званиями священнослужителей и приходами, словно ослами и лошадями на рынке, не доведет Церковь до добра. И вообще, кого в этом королевстве теперь называют епископами? Богатых сеньоров, бывших разнузданных воинов, которые порой даже не проходят посвящения в духовный сан, а просто покупают епископскую мантию и считают возможным облачаться служителями Бога! О Господи, помоги нам избавиться от подобных порядков!
Радуясь тому, что гнев господина Венсана обратился на посторонний предмет, викарий оживился:
— Я отнюдь не запустил приход. Я посвящаю ему много времени и отдаю все свои силы. Окажите нам честь, господин Венсан, приходите на сегодняшнюю вечернюю службу по случаю праздника тела Господня. Вы увидите, как много будет верных прихожан. Не забывайте, что наш город был спасен от ереси именно благодаря старанию священников. Здесь все совсем не так, как в Ньоре, Шательро и…
Старик окинул его мрачным взглядом.
— Именно пороки священников и породили ересь! — сурово воскликнул он.
Затем он поднялся и, взяв подростков за плечи, пошел к выходу. Несмотря на его возраст и согбенную спину, он казался крепким и проворным.
Наступил вечер, и на площади перед церковью стало темно. Отблески бледного заходящего солнца играли на каменных цветах готического здания.
— Овечки мои, — сказал господин Венсан, — малые дети нашего Милостивого Господа, вы хотели вкусить еще несозревший плод любви. Поэтому набили оскомину, а сердца ваши наполнились грустью. Так дайте же созреть на солнце жизни тому, чему нужно время, чтобы раскрыться. Нельзя шутить с любовью, иначе ее можно никогда не найти. Нет более страшного наказания за нетерпеливость и слабость, чем быть навечно обреченными вкушать лишь плоды горечи — плоды, лишенные настоящего вкуса и запаха!
