И мой «паучок», начавшийся с Т-образного перекрёстка, непрерывно рос. К Городцу — ближайшему русскому городу выше по Волге. К устью Клязьмы, к Мурому выше по Оке, по Клязьме к Боголюбову, по Волге к устьям Суры, Ветлуги, к Каме, в Булгар… во все стороны, переплетаясь ветвями… Вновь, как в Рябиновской вотчине, позволяя мне просматривать от края до края всю землю, Русскую и не-Русскую. Свою землю.
— К-куда пойдём? Э… господин Воевода Всеволжский.
Как мужичка-то прижало. Забывает, но вспоминает. Этак, глядишь, и, кроме моего титула, ещё чего полезного запомнит.
Я повернулся к своему рисунку на песке. Провёл кончиком дрючка по Т-образному перекрёстку.
— Куда пойдём? Туда. И туда. И туда. Далеко пойдём. И никто нас не остановит. Или ты, Самород, думаешь, что я свою задницу на эти Дятловы горы затащил да затих? Успокоился-пришипился? Двух вещей не жди от меня: покоя и милости. Службы, трудов тяжких, веселья, пота, крови, славы, дерьма… аж по самые ноздри. А вот чего — нет, того — нет. Вот и решай теперь: или ты со «Зверем Лютым» в одной упряжке потянешь, или… вон бог, вон порог. Твоя воля, мил человек, тебе решать.
Тут бы, по законам жанра, вся аудитория должна встать плечом к плечу и с одухотворёнными лица исполнить что нибудь… типа Интернационала или какого-нибудь гос. гимна. С вдохновенно солирующим внезапно прорезавшимся высоким альтом, восторженно-просветлившимся Самородом.
Но увы, Самород законов жанра не знал. В тоске от ощущаемой реальности приближающейся действительности предлагаемой виртуальности он истошно завопил:
— Дык! Пожгут же! Вышки-то — пожгут! Оно ж — торчит! Оно ж — видать! Оно всякому — глаза мозолит! Придёт мордва поганая — попалит всё нахрен!
Настоящее, искреннее волнение, звучавшее в его голосе, обрадовало меня.
«Тёплых — изблюю из уст моих» — верно сказано. Сонных, ленивых, равнодушных, «тёплых». А этот — огнём горит. Хоть и не в ту сторону «факел даёт», но — от души. Был бы жар, а сторону… и подправить можно:
— Смотри, Самород, получается трёхходовка. Первый ход — наш. Ставим вышку, на неё — сигнальщика. Паренёк на вышке сидит-смотрит. Видит — вороги идут. Сигнал подал, с вышки убежал, спрятался. Второй ход — их. Пришли враги, вышку сожгли, чего нашли — пограбили. Третий ход — снова мой. Какой?
— Эта… ну… новую вышку поставить. Дак не напасёшься! Они ж идут и идут, лезут и лезут! Вы ж пришлые, вы ж их не знаете, ведь что не поставь — изгадят да поломают…
— У меня — не поломают.
— Ой, так они тя и послушали! Ну, оно ж, конецно, воевода всеволжский! Сам! Итить ять! Ножкой топнул — они и спужалися.
— Всё сказал? Теперь слушай да запоминай. Не спужалися. Умерли. Все. Кто вышку жёг. Кто рядом стоял. Кто их в дом пустил, кто им кашу варил, мечи вострил, ублажал-обихаживал. Вышка — моя. Моё — ломать нельзя. Один раз — проходит, второго — не бывает. Кто не понял — не живёт.
Самород, похоже, бывал в этих местах, знаком с обычаями туземцев. Врождённое упрямство не позволяло «отдать верх» какому-то пришлому. Да ещё и отроку. Хоть бы и с титулом и со странной репутацией.
— Много ты за ними по лесам-то набегаешься! Они спалили да и в чащобы. А ты за ними вприпрыжку, а догнать — хрен!
Несколько мгновений я молча рассматривал его. Не хотелось бы так уж сразу… звон пойдёт… а с другой стороны…
То, что я высказал только что: «Моё — ломать нельзя. Кто не понял — не живёт» — пойдёт в народ. И это — хорошо. Прежде всего — чтобы свои знали. И уйдёт в леса. Через мурому, через мещеру, через мари… через здешних русских и полу-русских бродяг. Лучше предупредить заранее. Может, кому-то и поможет. Не совершить ошибки. Выжить.
— Я не буду за ними бегать. Я буду их убивать. Странно, ты, вроде, неглупый мужик, а очевидного не понимаешь. Мы только что говорили о том, что врага лучше резать во дворе, чем в дому. Лучше — на краю своей земли, чем в её середине. Неужто непонятно — лучше в его земле, чем в своей, лучше — в его дворе, лучше — на пороге его дома. А лучше всего — в его колыбели. Резать. Пока он не вырос.
Не только Самород — многие из присутствующих смотрели на меня растеряно, испугано. Мы же не степняки поганые, которые вырезают своих врагов полностью. «По ступицу колеса», «по четвёртое колено». Но я — прилежный ученик. Я учусь у всех аборигенов. Выбираю отовсюду самое полезное и нужное.
«Если ты ко мне по-людски, то и я к тебе по-человечески» — русская женская народная мудрость. А если нет — то нет.
«Гумнонизм»? — А пошёл ты в задницу!
Гуманизм — разновидность отношений между людьми. В племенах «людями» считают только соплеменников. Остальные — «чужие». Хоть и без челюстей и яйцекладов. Ксенофобнутые они. И — национально-идентукнутые. Ну и получите.
«И воздам каждому — по вере его».
— Други мои, вы не забыли — кто я? Или слова «Зверь Лютый» — одна прикраса? Я никого не обижаю. Я никогда не мстю. Я просто убираю мусор. Так, хан?
Чарджи, сидевший в стороне, поднял голову. Вспомнил. Разговор наш после похорон Любавы. Смерть князя Володши Васильковича…
— Так, Воевода. И я тебе в том — верный помощник.
Ныне многие рассуждают о моей лютости, о моём зверстве. И это — хорошо. Что — многие. Ибо не был бы я «Зверем Лютым» — и рассуждальников не было. Просто не родились бы.
Внутри народов споры между людьми решаются по закону. В «Святой Руси» была «Русская Правда», и я немало применял её к своей пользе, видя особенности сего закона. Сходные законы, хоть бы и неписанные, «по обычаю, по старине», были и у соседей наших. Все они для «внутри», «для своих». Для разбора ссор между соплеменниками, дабы не доводить дело до кровопролития между людьми. Ибо каждый народ называет людьми — только себя. Остальные подобны зверям лесным — «не-люди».
Я давно, очень крепко и неоднократно отделил себя от этого человечества. От всего человечества. От любого племени. Я — нелюдь. К этому, племенному, языческому отношению — я был готов.
Мы сели на Стрелку, в пограничье. Здесь один закон — право сильного — для всех. И ещё — кровная месть. Для тех, кто живёт здесь.
Ты можешь быть сильным, храбрым, страшным… — «здесь и сейчас». Но за твои деяния ответят люди твоего рода. Сможешь ли ты их защитить?
Мы пришли и осели. Нас не считали русскими — те воюют или торгуют, те — прохожие. Нас считали местными — племенем «Зверя Лютого». Который взял их землю, убил их сородичей на полчище. Я пришёл с их кровью на руках. И осел здесь, стал местным. Вендетта была неизбежна. Просто я был более последователен, более успешен, изобретателен и тщателен в её проведении.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
