Через двое суток я решила изменить тактику. Но сперва легла спать и проспала целых два часа. Сон был необходим не только как сон: нужно было дать отдых натруженным до дыр рукам, которые не хотели распрямляться после двухсуточного управления яхтой. Потом основательно поела и еще приготовила еды впрок: мне надоело питаться шоколадом, финиками и водой. Затем легла на галс от суши — готова идти даже в Антарктиду, если только миную по пути мыс Игольный. Так, ныряя и вылезая на волну, и непрерывно принимая соленый душ, я управляла яхтой до захода солнца.
А на закате произошло что-то странное: ветер стих почти неожиданно — превратился в умеренный зефирчик, а волны разгладились до неприличия. На горизонте показалось судно — шло с севера почти южным курсом. Подождала, пока минует меня, и взяла радиопеленг. Находилась точно в 25 милях на юг от мыса Игольный — «Каурка» вернулась в Атлантику. Сменила курс на 300° — только бы подальше от этой условной границы между океанами. Перевела судовые часы. Теперь не надо пересчитывать, который час дома, — время в Польше и на «Мазурке» стало одинаковым.
Почти сутки держались слабые юго-западные ветры при солнечной погоде — Атлантика встречала меня хорошо. 20 января на горизонте увидела мыс Хангклип — высокую гору у входа в бухту Фолс-Бей. По другую сторону бухты находится мыс Бурь, коварно переименованный в мыс Доброй Надежды. Ветер крепчал и перешел на юго-восточное направление. Быстро вычислила, что в полночь, а может и раньше, я могу быть в Кейптауне. Вместе с силой ветра росло также, к сожалению, волнение. Перед заходом солнца я уже целилась носом в коричневые скалы мыса Доброй Надежды, который для меня был скорее штормовым, ибо начался регулярный шторм. При первых проблесках маяка на мысе заменила кливер штормовым и зарифила грот. На небе не было ни единой тучки, а из бухты Фолс-Бей дуло словно тысяча чертей. Недаром на мыс Хангклип легла белая скатерть из облаков. Со штормом и волной я плыла параллельно берегу. Хотела добраться хотя бы до бухты Столовой и там дождаться рассвета. Но не смогла: волны были такими высокими, что разглядеть, а тем более опознать входные маяки было невозможно. Иногда с вершины водяной горы я видела проблеск, но потом найти его уже не могла. Впрочем, шли густо суда, и я не была уверена, что вижу — мачтовые огни судов или огонь маяка. В полночь положила «Мазурку» в дрейф — следовало дождаться рассвета.
Вместе с солнцем показался в дымке большой плоский предмет — Столовая гора. Хотя дуло еще порядком, я поставила паруса и поплыла в ее сторону. Радиопеленги, на астронавигацию было жалко времени, показали, что я нахожусь в верхнем углу равнобедренного треугольника с основанием, образованным мысом Доброй Надежды и Грин-Пойнтом. Ночной дрейф все же снес «Мазурку». Ветер и волнение начали уменьшаться только в нескольких милях от берега. Потом гора Двенадцати апостолов загородила все. С носом в сторону Кейптауна, расположенного у подножия гор, я качалась на мертвой зыби под слабым ветерком. Я так устала, что хотела достичь порта в этот день непременно. Пыталась даже помогать парусам двигателем. Медленно миновала Грин-Пойнт. В бухте Столовой масса судов стояла на якоре. Уже были видны волноломы и вход в порт. Лишь окраска неба над городом не радовала: голубизна переходила на горизонте в желто-рыжий цвет. Отсюда шел ветер — опять сильный, встречный. Я очень хотела проскочить в гавань раньше него, так как не была уверена, что выдержу столько ночей подряд без сна. На траверзе появился правый край наружного волнолома и засветил зелеными огнями. Я была почти в Кейптауне. Но одновременно начал молниеносно крепчать ветер. Выбрала все шкоты — паруса стали плоскими. Через несколько минут анемометр показывал 50 узлов: Кейптаун пытался выдуть «Мазурку» совершенно серьезно.
Я галсировала в сторону порта со скоростью семь узлов. Паруса почти лежали на воде. Я понимала, что парусов слишком много, а сама комбинировала, как галсировать ночью в гавани в такую погоду. Ветер усилился до 55 узлов и заставил меня сбросить грот, но скорость яхты все равно была шесть узлов. Один поворот, второй — полветром входила за волнолом и вглубь гавани, не слишком заметно приближаясь к следующим воротам с огнями. В это время прилетела полицейская моторка, очевидно, здесь были те же порядки, что в Дурбане.
— Входишь в порт? Если да, то плыви за нами.
Мысль хорошая, но как это сделать? Я как раз пыталась плыть в указанную сторону. Моторка покрутилась вокруг:
— Дадим буксирный трос, будет быстрее. Здесь уже близко до клуба.
Но я, как всегда, предпочитала собственное снаряжение. Вытащила бухту буксирного троса на палубу, заложила за носовую лебедку и провела через ролик. Экипаж моторки из вежливости хотел получить трос из рук в руки. Напрасно я кричала, что брошу его в воду и подцеплю крюком с подветренной стороны, меня, вероятно, не слышали. Во всяком случае, подходили с наветренной. Очередная короткая волна и сильный порыв ветра бросили нос моторки на носовой релинг, который развернулся на 45° и, к счастью, задержался перед штагами. Но трос был принят и «Мазурка» шла против ветра со скоростью десять узлов. Фонтаны с носа доставали до кокпита. Меня мучила мысль о релинге. Наверно, зря я согласилась на буксировку, лучше бы убежала из порта и подождала бы, пусть хоть до рассвета, пока ветер стихнет.
Полицейская моторка передала трос второй, которая вошла в яхтенную гавань. Хорошо, что меня не заставили ждать до утра на карантинном буе. С берега протянулись руки к швартовам. Кто-то воскликнул по-польски: — Приветствуем в Кейптауне!
На высокой набережной стояла небольшая толпа и радостно говорила по-польски. Нашелся даже большой букет цветов. Так мило встретили меня экипажи находившихся в Кейптауне польских судов. Мне показалось, что я вернулась на родину.
Даже таможенник с полицейским подождали с формальностями, пока земляки радовались мне в зале клуба. Я сидела, среди улыбающихся людей, ослепленная светом и оглупевшая от шума. Путала экипажи, капитанов, механиков. С трудом отвоевала возможность сменить мокрую штормовку и резиновые сапоги. Не ощущала ни усталости, ни сонливости. В мыслях, наверно, все еще входила под шторм в порт. Вскоре пошла домой телеграмма: «Мазурка» пришвартовалась 21 января в Кейптауне».
Начало гонки
Пребывание в Кейптауне я представляла в виде длительного отдыха, чередующегося с подготовкой к последнему этапу плавания. Однако жизнь внесла в мои планы существенную поправку уже на следующий день. Утром я узнала об успехе английской яхтсменки Найоми Джеймс.[9] Весть об ее одиночном плавании вокруг света дошла до меня еще в Дурбане. Однако тогда она не вызывала тревоги: Найоми одолела всего лишь четверть пути. А тут мне сообщили, что англичанка уже подходит к западным берегам Южной Америки и 1 февраля надеется быть в Рио-де-Жанейро. Ее яхта была на 6 м длиннее и безусловно шла быстрее «Мазурки». В самом ли деле она плыла так быстро, что за восемь недель пролетела через два океана, я не была уверена, тем не менее дело выглядело серьезно. Все мои планы об отдыхе и туризме требовалось отставить и заняться подготовкой к старту в гонке, которую уготовила мне судьба. «Мазурка» заработала абсолютное первенство и допустить ее поражения было невозможно.
