___
Всe в сборe. Хаим, наш инвалид-завхоз, маленькiй пожилой еврей, юркiй и веселый, торжественно достает из под койки три бутылки пива, встрeченныя возгласами удивленiя.
-- Хаим, гдe это вы достали такое чудо?
Наш завхоз хитро улыбается.
-- Откудова? Это, господа, маленькiй гешефт на чувствах одного тут красноармейца.
-- На нeжных чувствах?
-- Ну да... У него там, на родинe, невeста осталась.. Вeрно, этакая птичка, пудов этак на 8. Так он ко мнe и пристал: "Напиши, говорит, Хаим, ей письмецо, а то я, говорит, к политруку боюсь обращаться -- засмeет. "Какой ты, скажет, желeзный чекист-дзержинец, если бабам нeжныя письма пишешь"... Ну я, и взялся.
-- Хорошо вышло? -- засмeялся Дима, хлопотавшiй около столика с видом заправскаго метр-д'отеля.
-- Ох, и накрутил же я там!.. Боже-ж мой... "О, ты, которая пронзила мое больное сердце стрeлой неземной страсти"... Или еще: "Скоро на крыльях своей души я полечу, чтобы прижать тебя навeк к своей пламенной груди"... Ей Богу, прочесть и умереть...
Всe разсмeялись.
-- Здорово запущено, -- одобрительно крякнул Серж. -- Как это говорится:
"Любви пылающей граната
Лопнула в груди Игната"...
-- Его, положим, не Игнат, а Софрон звать, но гешефт все-таки вышел выгодный; видите -- пиво из чекистскаго распредeлителя!.. 343
Когда бокалы -- старыя консервныя банки -- были наполнены, Дима предложил:
-- Ну, дядя Боб, ты, как старшой, запузыривай тост...
-- Нeт, нeт... Довольно наговорился я на своем вeку. Давайте иначе -по возрасту: старшему и младшему слово. По возрасту Сема старшой -- ему и слово.
Небритый исхудавшiй Сема, с темными пятнами на подмороженных щеках, посмотрeл на меня и укоризненно покачал головой.
-- Ну, уж от тебя, Борис, я не ждал такого подвоха!..
-- Ничего, ничего. Крой. Компанiя-то вeдь своя... Гони тост, а то газ из пива уходит!
На нeсколько секунд Сема задумался. Среди молчанiя послышался жалобный вой вьюги, и внезапно сверкающая струйка снeга скользнула сквозь щель разсохшейся стeны и зашипeла на гудящей печкe.
-- Ну, ладно, -- сказал, наконец, нижегородец. -- Не мастер я, правда, тосты говорить, но уж куда ни шло...
Он медленно приподнялся, и всe прiумолкли, глядя на его сосредоточенное, печальное лицо. Потом Сема тряхнул головой, как бы отгоняя мрачныя мысли.
-- Ну что-ж, друзья! Странный тост я предложу... Выпьем за то, что привело нас сюда...
Он замолчал, обвел всeх взглядом и слабо улыбнулся.
-- Не за ГПУ, не бойтесь... Выпьем за тe пружины души, которыя не согнулись в нас, несмотря на давленiе. Я не философ. Но вeдь есть что-то во всeх нас, что стало выше страха перед тюрьмой, перед Соловками, и, может быть, даже перед смертью. Вот за это "ч т о - т о", друзья, и выпьем! Может быть, это "что-то" -- это идея, может быть, -- совeсть, может быть, -- искра Божья... Я знаю только, что это "что-то" есть во всeх нас, и этим можно гордиться. Пусть мы зажаты теперь лапой ОГПУ, но все-таки мы не сломаны...
Глаза Семы блестeли, и на блeдных, впалых щеках появился румянец. Он медленно поднял вверх жестянку с пивом и торжественно сказал:
-- Итак, -- за это "ч т о - т о", что отличает нас от чекиста и коммуниста. Да здравствует "ч т о - т о"! 344
Никто не закричал "ура". Всe как-то на нeсколько секунд ушли в самих себя, в глубину своей души, словно провeряя наличiе этого таинственнаго "что-то" и стремясь найти ему опредeленiе...
В молчанiи глухо звякнули жестянки-бокалы.
Потом, подталкиваемый дружескими руками, поднялся покраснeвшiй Леня.
-- Ну, а я что-ж, -- запинаясь, начал он. -- Мой тост короткiй. Дай Бог, чтобы мы скоро встрeтились на волe живыми и здоровыми... И тогда соберемся при свeтe лагернаго костра и вспомним этот вечер соловецкаго сочельника. Братцы! Мы еще повоюем, чорт возьми... Ну, вот, ей Богу же!
Звучат шутки, звенит смeх, и мы забываем, что кругом воет буря, и мы находимся на страшном островe...
Кто мог бы тогда подумать, что двоим из нас, тоненькому, кипящему оживленiем Димe и мужественному, суровому Сергeю суждено остаться навeк лежать в холодной землe этого острова...
Но сегодня мы живем полной жизнью! Сочельник бывает один раз в году, а мы -- молоды. Чему быть -- тому не миновать!..
Внезапно в сараe звучат тяжелые шаги. Чья-то рука ищет дверную щеколду. Мгновенно со стола исчезают и елочка, и бутылки, и к тому моменту, как дверь раскрывается, пропуская военный патруль, я уже держу в руках программу новогодних спортивных состязанiй и дeлаю вид, что мы ее обсуждаем.
Старшiй из красноармейцев, сам спортсмен, благодушно улыбается:
-- Ладно, ладно, ребята! Я знаю -- у вас завсегда порядок. Сидите, сидите. Только смотрите, чтобы никто ни в коем случаe не выходил из станцiи -- сегодня запрещено.
Патруль уходит, а мы торжественно вытаскиваем из тайника боченок с брагой. Там и мука, и сахар, и изюм, и хмeль, и всякiя другiя спецiи. Все это с громадными трудностями собиралось и копилось спецiально для сочельника и варилось Хаимом с видом средневeковаго алхимика. Теперь настал торжественный момент откупориванiя заповeднаго боченка... 345
Круглое лицо Хаима, нашего виночерпiя, сосредоточено. Всеобщее молчанiе придает особую значительность этому моменту.
Пробка скрипит, свист газа проносится по комнатe, вслeд за этим происходит маленькiй взрыв, и пeнистая брага, при общих ликующих возгласах, шипящим потоком льется в подставляемыя кружки...
Как мало, собственно, нужно, чтобы доставить радость усталым, забывшим об уютe и беззаботной улыбкe, сердцам! Одно дeло -- заставить себя улыбнуться, другое дeло -- улыбнуться от всего сердца...
Саныч вытаскивает "одолженную" у жены какого-то чекиста гитару, и под вой вьюги в трубe и треск пылающих полeньев тихо льются мягкiе аккорды струн и слова чудесной пeсни:
"Замело тебя снeгом, Россiя...
Запуржило сeдою пургой...
И печальные вeтры степные
Панихиды поют над тобой..."
А непокорная фантазiя опять несется к иному мiру, гдe нeт гнетущих картин голода и террора...
Вот сейчас во всем мiрe празднуют Рожденiе Христа. Вездe сiяют радостныя лица, звучат сердечные тосты, мягко свeтят камины, горят традицiонныя рождественскiя свeчи...
Я выхожу из сарая. Буря уже прекратилась, и в небe плавно колыхаются чудесные снопы и полосы сeвернаго сiянiя. Розовые, красные, фiолетовые, голубые... Они беззвучно скользят и сiяют в неизмeримой вышинe, мягко освeщая снeжныя поля... Сбоку неясно вырисовывается темный и величественный силуэт башен, соборов и стeн кремля...
Все тихо. Сегодня ночь Рождества Христова... "На землe мир и в человeцeх благоволенiе"...
Внезапно недалеко за кладбищем раздаются выстрeлы... Волна холодной дрожи проходит по моему тeлу...
Так вот что обозначало приказанiе военнаго патруля "не выходить!"
Сегодня -- ночь разстрeлов...
Яма
Как-то, выходя из кремля, я столкнулся с низеньким 346 человeчком.
-- Ба, товарищ Гай! Как живете?
Лицо Гая расплывается в улыбку. Еще бы! Наше знакомство началось с одиночной камеры на Лубянкe... Это его довели до полусумасшествiя и заставили подписать приготовленныя слeдователями показанiя. Нeкоторые его прiятели были разстрeляны, часть ушла по тюрьмам и ссылкам, а его, уже ненужнаго свидeтеля, послали в Соловки с приговором в 10 лeт.
И здeсь Гай своими глазами наблюдал оборотную сторону совeтской дeйствительности.
-- Ну, как дeла, товарищ Гай? Да здравствует генеральная линiя великой партiи и соцiалистическое перевоспитанiе народа путем концлагерей?
-- Да бросьте, т. Солоневич, -- мягким тоном просит Гай. -- Довольно насмeхаться. Вижу я этот соцiализм.
-- Ладно, ладно, раскаявшiйся грeшник, -- шутливо говорю я, беря его под руку. -- Чтобы окончательно избавить вас от иллюзiй, давайте пойдемте со мной сюда, на кладбище. Я вам там кое-что покажу, что закрeпит ваше раскаянiе.
За кладбищем, у лeса мы подходим к большой прямоугольной ямe, вырытой еще осенью. Яма до половины чeм-то наполнена, и это "что-то" полузанесено снeгом.... Из под бeлаго савана, наброшеннаго милосердным небом на этот страшный прямоугольник, синеватыми пятнами торчат скрюченныя руки и ноги мертвецов...
Сколько их здeсь, этих жертв безчеловeчнаго лагернаго режима, безвременно погибших на этом забытом Богом островкe?
В серединe ямы, гдe порыв вeтра сорвал снeг, обнажен почти цeлый труп -- изможденный, страшный, костлявый. А у самых наших ног из под снeга высовывается голова с синими губами, искривившимися в страшной гримасe, и холодным блеском остановившихся зрачков.
-- Вот цeна "достиженiй революцiи"! -- с горечью говорю я. 347
-- Ax, оставьте, Солоневич, оставьте, -- истерически вскрикивает Гай и лихорадочно тащит меня назад. -- Зачeм вы меня мучите всeм этим?.. Боже мой! Не напоминайте мнe никогда, что я был с ними... Я уже довольно заплатил за свою ошибку...
-- Да, но за вашу ошибку, другiе, там в я м e, заплатили еще больше!..
