и довольно небрежно. Каменщиков приняли в состав Империи в качестве инородцев. Впрочем, думаю, многие из них к тому моменту и выглядели не как русские. Если верить Черту, из-за нехватки женщин приходилось жениться на монголках и бурятках. Так, наверное, и появились в Солоновом узкоглазые предки Мирона.
– Зачем же вы туда едете? – не выдержал водитель.
Ах, дядя…
Часа в три мы проехали по улице Верх-Уймона, и действительно, миновали нарядный двухэтажный дом Рериха, на фоне которого фотографировалась делегация экзальтированных теток.
Еще час – и перед нами появилась ровная белая долина, слегка наклоненная в нашу сторону. По ней извилисто шла черная подтаявшая колея, а на горизонте горели шапки гор. В самом центре этой горной цепи я увидела зубец Белухи.
И увидела его именно с того ракурса, что и на фотографиях, скачанных Галей Фоменко.
– Вон Солоновое. Но дальше нет дороги, – стесняясь, сказал водитель и затормозил. – Я машину разобью. Простите.
– Вернусь через два часа. Никуда не уезжайте.
Я вышла из машины и пошла по талой колее мимо торчащих из снега зонтиков сухой травы. Впереди виднелось несколько деревянных домов с серыми дощатыми крышами. За поселением высились темно-зеленые ели и блестела молочная излучина реки.
Стояла оттепель, и снег чавкал под моими ногами. Мои нарядные угги со стразами сразу же промокли насквозь.
Наконец я подошла к домам. Селенье казалось вымершим, лишь старая больная лошадь подбирала губами рассыпавшееся вдоль колеи сено. Пахло навозом, вдалеке гоготали гуси.
Затем из-за высоких крытых ворот высунулся белобрысый мальчишка лет шести. Посмотрел на меня и спрятался обратно.
Я упрямо стояла посреди дороги, открытая всем взглядам. Я широко расставила ноги, положила руки в карманы и смотрела в одну точку, изо всех сил делая вид, что не уйду отсюда никогда.
Что так и буду стоять, пока не добьюсь своего.
Ворота распахнулись шире. На улицу вышла пожилая женщина с ярко-голубыми глазами и монгольскими скулами. Она была в красном шерстяном платке с розами и сером ватнике.
– Тебе чего, дочка? Кого-то ищешь? – с окающим акцентом спросила она.
– Я ищу Мирона Нагибина, – ответила я.
– Так его нет. Он уехал.
– Он вернулся из Москвы, – сказала я. – Я знаю.
Она помолчала, теребя уголок платка.
– Натворил Митька делов… Ага?
Она это даже не спросила, а, скорее, сообщила.
– Мне нужно поговорить, – с отчаяньем повторила я. – Я приехала из Москвы. Специально!
– Ну, поговорим. – согласилась она. – Но в дом не зову. Нельзя мне. Пойдем на завалинке сядем.
Мы подошли к дому и сели на дощатую приступку под окном. Краем глаза я увидела, что за стеклом шевелится голубая занавеска и за нами из дома наблюдает белобрысый мальчишка.
– Нет Мирона, – сказала женщина. – Уехал в Красноярск. К братьям в скит. Там останется, в миру больше не хочет.
– Что-то случилось в Москве, да?
Она вздохнула.
– Ну так что… Известное дело… Митька – чудище, осташ… Рыбак он черный…
– Почему? Почему он чудище?
– Бесы его с толку сбили. Давно ишшо. – она быстро перекрестилась. – Зря его Мирон к Марте отправил – к самым бесам в логово. Отродье любушкино, все его беды от прелюбодеяния…
– У Мити?
– Да какого Мити! У Мирона. Бабка его была из Любушкиных. Не мог он женскому соблазну противиться. С Мартой этой на старости лет связался. А потом и Митьку к ней отправил – пусть, говорит, погостит. Марта, говорит, ему, как мать. А там же бесы рядом! Эти, с напланетянами. Они ему и напели в уши.
– А раньше он не таким был?
Она подумала немного, вздохнула.
– Крутило его, дочка. Всегда крутило. Но спасение рядом, только иди к Богу, он уж и объятья раскрыл. Мог он спастись. Молился, веру нашу принял, фамилию.
– Вы тоже Нагибина?
– Ага-ага, – закивала она. – Нагибины мы.
– Почему Мирон из Москвы уехал? – спросила я. – Что случилось?
– В Любушкино согласие он поехал, места бабкины хотел посмотреть. Дно это теперь морское. И девок там увидел. Молодых.
– В Любушкином согласии? – переспросила я. – Но…
– Не веришь? – огорченно сказала она. – А ты верь! Митька – черный рыбак. Чудище, осташ. Мирон хотел девок освободить, но Митька ружжо наставил. Говорит, уходи, жалею тебя за доброту. Последний раз жалею. Пути наши теперь разошлись. И больше, говорит, не увидимся. Вот так-то. Так оно и понятно: теперь ему одна дорога.
Она помолчала, сурово глядя на гору.
– Освободить девок, – повторила я. – Значит, они живы?
– Живы.
– И где они?
– Так я же говорю: в Любушкином согласии. Откуда бабка Миронова. Ой, он парнем еще тот был ходок. Все оттуда идет! Кровь, дочка – не вода.
– Но если девки живы, – сказала я. – то почему Мирон не пошел в полицию?
– Нам нельзя, дочка. Мы отдельно.
– Но это живые люди!
– Да. И Митя матерью поклялся и сестрой своей, что отпустит девок.
В этот момент в окно стукнули. Я снова увидела мальчишку. Он подавал какие-то знаки.
– Картошка сварилась, – сообщила женщина. – Сейчас принесу. У тебя посуды своей нет?
– Нет. Откуда?
– Я бы молока налила, – объяснила она. – В нашу-то нельзя. Ты прости, что в дом не зову, у меня муж строгий, не разрешает, чтоб на святые образа смотрели. Можешь к Бердюгиным пойти, если надо заночевать. Они пускают. Я отведу.
– Нет, я уже скоро поеду.
– Подожди. Я сейчас…
Она ушла за картошкой.
Я сидела на завалинке и смотрела на зубец Белухи, все еще различимый на фоне темнеющего неба. Справа от него уже появилась первая голубая звезда.
Она вышла с вареной картошкой на газете. Положила ее мне на колени, я почувствовала приятный жар. Она достала из кармана кулек с солью и насыпала на газету немного.
– Кушай, дочка, – сказала она.
И я стала есть. Картошка была очень вкусная: рассыпчатая, сладкая, ароматная, она была полита постным маслом и пахла семечками. Я посыпала ее крупной серой солью.
– Обида, – произнесла женщина и снова перекрестилась.
– Что?
– Носил он ее, отпустить не хотел. Думал, что его родных убили. Мы говорили: ты не знаешь и знать не можешь. И судить не можешь. Бог все знает и Бог всем воздаст. Но он сам захотел суд вершить. Разве он Бог?
Я помолчала. Картошка вдруг показалась мне сухой, буквально застряла в горле, мешая дышать. Она же смотрела на гору и слегка покачивала головой.
– …А кто мы, чтобы судить? А, дочка? Да разве это мыслимо таскать в себе такую злобу? Выгнать ее надо, выдавить, как чирей, с самым корнем.
Я тоже посмотрела на гору. С ее вершины лился на меня нежно-голубой свет затухающего
