а не я.
– Андрюшенька, я всегда отмолю тебя у Бога, чтобы ни случилось! Веришь мне? Не знаю, вот только для себя или… – говорила она мне на свиданиях в зоне и на войне по телефону, волнуясь и останавливая себя. И да, меня зовут Андрей. Это на войне я был «Парижем», её Парижем, но она об этом даже не знала. А в миру Вере нравилось моё настоящее имя. Она всегда произносила его с любовью. Конечно, я верил! Как можно было не верить ВЕРЕ, моей Вере? И теперь я не мог поверить, что её больше нет.
Я успел как раз на сороковины. А на её похороны прилетали даже родственники из Парижа. Там были учителя из её школы и некоторые ученики с родителями, с которыми она занималась французским индивидуально. Её больная мать встретила бедового мужа своей дочери, то есть меня, с неизбывным горем в глазах, но снисходительно, потому что Вера ждала от меня ребёнка, которого так хотела дождаться и эта пожилая женщина. А ещё потому, что она видела, как Вера любила меня, и пообещала ей, что я обязательно вернусь с войны и мы все вместе наконец-то поедем в Париж после рождения ребёнка. Вера уже знала, что у неё должна родиться дочка, которую тоже назовут Верой в честь мамы и бабушки.
Я ездил в Склиф к хирургу, который пытался спасти Веру и ребёнка после того, как произошла эта страшная авария. Мне нужно было понять, были ли у неё шансы, чтобы выжить и сохранить ребёнка.
Вход на территорию института скорой помощи был через КПП. Меня с трудом пропустили, потому что из документов у меня была только справка о помиловании и освобождении. Я побежал в атаку, нелепо шлепая по лужам, прямо к приемному отделению. За спиной осталось майское Садовое кольцо и большой двор бывшего Института благородных девиц, который был наполнен запахами цветущей сирени, а за порогом большого нового корпуса меня ждал стремящийся к стерильности мир с негаснущим белым светом и усиливающим тревогу стойким запахом моющих средств. От специфического духа при посещении больниц и госпиталей у меня всегда портилось настроение, что уж говорить про этот визит.
Я нервно порвал два комочка бахил, которые никак не хотели расправляться, прежде чем нацепил их на мокрые туфли. Существо в белом халате, ни пол, ни возраст которого я не смог определить, провело меня к двери кабинета на втором этаже. Там меня встретил уставший взгляд немолодого лысеющего человека. Врач сидел за столом и был одет в хирургический костюм с коротким рукавом и треугольным вырезом на груди, где из-под белой футболки виднелись обильные черные волоски и такие же на коротких руках. Эти нелепые завитушки выглядели совершенно неуместно и отвлекали моё внимание.
Пока я восстанавливал дыхание, хирург изучал меня сквозь стекла очков в жёлтой оправе. Наконец, хозяин кабинета представился: – Артём Иванович Грищенко, хирург.
«Укроп!» – тут же подумал я, а он жестом руки предложил мне присесть на стул перед его столом с компьютером, а затем уточнил:
– Вы по поводу Соболевской Веры Николаевны? Вы муж?
– Да!
– Мы сделали всё, что могли, я могу вам показать снимки грудной клетки и костей таза…
– Доктор, скажите, она могла…
– У вашей жены и ребёнка не было шансов. Вера Николаевна поступила к нам в состоянии близком к клинической смерти, а ребёнок погиб сразу после удара. И я смотрю, вы тоже были ранены?
– Да, на войне.
– И вас не очень хорошо зашили…
– Всё в порядке. Осколков много, но это не смертельно. Сказали, потом все почистят.
Из НИИСП имени Н. Н. Склифосовского я вышел словно оглушенный. Вязкая пустота, как болото, поглощала все мысли, которые я пытался собрать в кучу. Как следовало из протокола полиции, который мне потом любезно зачитал следователь по делу, Вера ожидала на остановке автобус, который должен был отвезти её поближе к дому после того, как она вышла из женской консультации и зашла за лекарствами для матери в аптеку. Ей предстояло проехать всего три остановки, которые она могла с лёгкостью пройти, не находясь на последних неделях беременности. Но в этот раз Вера решила не рисковать и дождаться прихода автобуса.
Остановочный павильон вместе со всеми, кто там ожидал автобус, снёс внедорожник, на огромной скорости врезавшись в людей. Некоторые из находившихся там успели отскочить в сторону, но беременная Вера не смогла этого сделать. В результате трое получили серьёзные ранения, а двое, Вера и ещё одна девушка семнадцати лет, погибли. За рулём оказалась тоже беременная женщина, которая «не справилась с управлением на скользкой дороге». Эту женщину задержали, и она находилась в ожидании суда под следствием на домашнем аресте из-за беременности.
…Когда-то я любил не спеша пройтись по Москве. Зайти в кафе и выпить чашечку кофе после трудного рабочего дня, созвониться и встретиться с друзьями. А теперь мне не нужно ничего этого, никакого праздника. Мне нужны тишина, покой и минимальное количество разговоров о войне. Когда-то мы гуляли с Верой по вечерней Москве и пили кофе в бумажных стаканчиках, и я знал места, где кофе был по-настоящему вкусный. В Вериных глазах горел огонёк озорства и любви, когда я обнимал её. У Вериных губ был вкус кофе и ванили, и я смаковал, наслаждаясь их сладостью и теплой отзывчивостью.
А потом я вспомню, как однажды мы с Верой шагали по центру Москвы, держась за руки, ели мороженое, много смеялись, и она неожиданно чуть ли не на полном серьёзе спросила:
– Как ты думаешь, если бы в Москве вдруг построили Эйфелеву башню, может, вокруг неё стал бы постепенно возникать Париж… Москва бы стала так постепенно обрастать Парижем. И мы с тобой жили бы в Париже как в родном городе. Представляешь?
– Ну да, а в Париже в это время Кремль бы появился, и вокруг него разрасталась бы Москва… Скажи спасибо, что вокруг Китайгородской стены какой-нибудь Шанхай до сих пор не образовался! – в шутку ответил я.
– Да, кому спасибо-то?.. Лужкову что ли? Так у него другие приоритеты были, скорее похожие на толкиеновские: он и так на самом деле Властелином колец был, новый МКАД построил, третье кольцо, четвертое начал… Сколько там у Толкиена всего колец было? Собянин тоже всю Москву собрался перестроить и перекопать. Мы и так непременно в другом городе со временем окажемся, жаль, что не в том самом… – надула губы Вера и с обидой отпустила мою руку.
…Я буду долго
