– Нет, – усмехнулся Эдвард. – С Тарионом ты тоже так говорил?
– Как?
– По-военному, четко и ясно.
– Нет.
– А как ты с ним говорил?
Дош на мгновение отвернулся, а когда снова посмотрел на Эдварда, на глазах его блестели слезы.
– Я люблю тебя… – Голос его прерывался. – Я все сделаю для тебя, все, чтобы ты был счастлив. – Все это звучало абсолютно искренне. – Я люблю тебя за твою улыбку, за прикосновение твоих…
– Спасибо, хватит! Я понял.
– Ты сам спросил.
– И зря. Я не хотел унизить тебя.
– Как можешь ты унизить меня? Ты не знаешь, что такое унижение.
– Нет, наверное, не знаю. Мне правда жаль.
– Не стоит, – сказал Дош. – «Жалость – пустая трата времени». Зеленое Писание, Стих четыреста семьдесят четвертый.
– Правда?
– Как знать! Кто читает такой хлам? – Он скорбно улыбнулся в ответ на смех Эдварда. – А в чем твоя проблема?
– Я могу тебе доверять?
– Если ты имеешь в виду, расскажу ли я всем в лагере то, что услышу от тебя, то нет. И потом, кто будет слушать?
– А с кем-либо за пределами лагеря ты можешь говорить?
Дош вздрогнул.
– Конечно, нет! – буркнул он.
Это подтверждало то, о чем Эдвард уже догадывался. Ветер пронизывал его до костей, и он, возможно, совсем посинел, но это было слишком важно.
– Ты шпионил за Тарионом, верно? На кого?
– Я не буду отвечать на этот вопрос!
– Ты не можешь отвечать на этот вопрос! Ты и ему не мог сказать этого! Вот почему он изрезал твое лицо!
– Ты считаешь меня героем?
– Нет, не считаю. Ты шпионишь не на смертного, да?
Красные шрамы у глаз Доша свело судорогой, возможно, болью.
– Не могу отвечать, – пробормотал он.
– Тогда и не пробуй. Если я назову имя, ты можешь…
– Не надо, господин! Прошу тебя!
– Ладно, – произнес Эдвард, так до конца и не уверенный, разыгрывает ли Дош спектакль или нет. – Кстати, будь у тебя такая возможность, ты вонзишь нож мне в спину?
Дош презрительно скривил свои ангельские губки:
– Тебя давно бы уже не было в живых.
– Да. Ясно. Спасибо. – Значит, не Зэц. – Ты никогда не носил в волосах золотой розы?
Дош уставился на него, потом кивнул. Между шрамами разлился мальчишеский румянец. Что нужно, чтобы заставить шлюху покраснеть?
Но ответ на этот вопрос единственный: Тион.
– Только подглядывал?
– Только подглядывал. Так в чем проблема?
Это был прирожденный шпион, любопытный к любой мелочи, словно кошка. Даже маленькой Элиэль было далеко до Доша по части любопытства. Про Элиэль Эдвард старался не вспоминать.
Он обхватил себя руками, сгорбившись под пронизывающим ветром.
– Я пообещал новому полководцу взять сегодня город и не знаю, как. Ни малейшего представления.
– О, ты что-нибудь придумаешь.
– Твоя уверенность достойна… – Эдвард резко повернулся и в упор посмотрел на это изуродованное лицо. – Что ты хочешь этим сказать?
Дош хитро улыбнулся, отчего алые железнодорожные линии вокруг глаз изогнулись.
– Ничего, Военачальник.
– Выкладывай!
– Пророчество… – нехотя произнес Дош.
– Какое еще пророчество?
Удивление… недоверие…
– Ну, то, длинное. То, где говорится про город. «Филобийский Завет», стих то ли пятисотый, то ли четыреста пятидесятый…
– Скажи мне!
– Ты не знаешь? Правда?
– Нет, не знаю.
На мгновение Дошу показалось, что Эдвард шутит. Он удивленно тряхнул головой, с минуту подумал, потом продекламировал:
– «И будет первый знак, когда боги соберутся вместе. Ибо придет тогда Освободитель во гневе, и обернется гнев скорбью. И отворит он врата, и падет город. И наполнится река кровью, и понесут воды ее весть в дальние земли, говоря: смотрите – город пал, и кровь пролилась. И принесет он смерть и ликование. Радость и страдания – его удел».
28
Слишком много всего случилось в эту ночь. Мысленно Дош не раз возвращался к ней, но не мог припомнить ни паники, ни страха. Он не сомневался, что на протяжении всего сохранял трезвую голову. Он делал то, что от него требовалось, со смелостью, какой он за собой никогда раньше не замечал.
Память его подвела. Страх громоздился на страх, а ужас на ужас до тех пор, пока рассудок не отказался их воспринимать. Реальность меркла, как в страшном сне, так что впоследствии ему вспоминались только обрывки, по большей части ключевые моменты, хотя всплывало и несколько незначительных деталей, как бы случайно попавших в этот сон. Словно поворотная точка его жизни была записана в какую-то драгоценную книгу, а потом он ее потерял, так и не успев прочесть, и осталось только несколько клочков страниц. Слишком много пробелов.
Это была ночь сближения всех четырех лун – чуда, которое мало кто видел из смертных; такое случается раз на несколько поколений. Но многие просто не заметили этого, ибо подобное чудо никогда не длится долго. Позже ни Ниол, ни Тарг не признали, что это великое событие вообще имело место. Ниолийцы настаивали на том, что Иш прошла в ту ночь близко от Трумба, но не за ним, в то время как таргианцы утверждали, что это Кирб’л так и не прошел перед Трумбом. А в Джоале стояла непогода, так что никто вообще ничего не видел.
Зато Дош все знал точно. Он своими глазами видел собрание богов, обещанное пророчеством, и мир для него изменился навсегда.
Все же остальное… так, рисунки на стене.
Первый рисунок: лица у костра на закате… Он хоронится в задних рядах, на него не обращают внимания. Дюжина или чуть больше почти голых нагианцев дрожат от холода в сумерках; на их лишенных раскраски лицах – ужас: Освободитель обещает чудо.
Он не упоминает этого слова. Он не говорит им, что он Освободитель; похоже, он сам в это не верит. У него самого не так уж много веры в то, что он может совершить чудо – Дош знает это по тому, что слышал раньше, – но, судя по всему, никто из сидящих у костра не замечает этого: по поведению Д’варда этого не скажешь. Он отдает распоряжения спокойно, уверенно. Ему нужно чудо, и он попробует совершить его. Чтобы в этом был какой-то смысл, ему нужна помощь его солдат, поэтому он обещает им, что отворит ворота. Если он потерпит неудачу, он погибнет, но он – Освободитель, и они верят ему. Это видно по их диким, детским глазам. Эти грубые мужланы, безмозглые горы мышц, пойдут за ним хоть в пекло.
Это и есть Воители, первые из его почитателей.
Интересно, чувствовал ли это Дош уже тогда?
Что говорил тогда Освободитель в той сцене у костра? Увы, большая часть драгоценной речи записана на потерянных страницах. Дош не помнит слов, кроме самых последних, когда Освободитель поворачивается и показывает на него, и все воины кричат от злости.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
