— Джон? Как ты сюда попал?
— Мне приходилось проникать и в более труднодоступные места, — усмехнулся тот.
— И давно ты здесь вот так стоишь молча?
— Довольно давно.
«Джон не иначе как сошел с ума, если решил явиться ко мне в такой час — город кишит патрулями! Или… или у него есть на то веская причина».
— С Энни все в порядке? — напрягся Ангус.
— Более или менее, — уклончиво ответил тот. — Она в Моу-Холле. — Джон покосился на кружку на столе Ангуса. — Это у тебя грог? Можно отхлебнуть глоток? Замерз как собака! Еле перелез через эту чертову городскую стену — старею, что ли… Вообще-то сначала вместо меня хотел пойти Эниас…
— А почему пошел ты?
Джон отхлебнул глоток из кружки Ангуса.
— Эниас еще в день твоей свадьбы поклялся набить тебе морду. Он слишком горяч — мог бы и впрямь не сдержаться. — Джон замолчал.
— Надеюсь, ты все-таки скажешь, зачем пожаловал? — спросил Ангус.
— Сегодня подходящая ночь — сильный туман, — отрешенно ответил Джон.
— Подходящая для чего?
— Для лорда Джорджа, чтобы сосредоточить вокруг города флот. Он собирается атаковать Истер-Росс?
— Да. И мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из наших, не зная, кто ты, всадил в тебя пулю за твой красный мундир…
— Понятно. Значит, мне снова предстоит стать вашим «пленником»?
— На берегу реки нас ждет лодка, а на другом берегу — пара запряженных лошадей.
— А если нас поймают? Я, знаешь ли, по-прежнему у них на подозрении! Если я не явлюсь на перекличку…
— Боишься, что я пристрелю тебя? — усмехнулся Джон. — Не бойся, я не такой идиот, как ты думаешь. Я довезу тебя и туда, и обратно в целости и сохранности.
Джон шагнул ближе к свету, и Ангус был поражен, как изменилось его лицо с тех пор, как они виделись в последний раз: ввалившиеся щеки небриты, под воспаленными глазами — черные круги. В памяти Ангуса всплыл день его свадьбы, когда Джон стоял в дальнем углу собора, катая на скулах желваки и скрежеща зубами от бессильной злобы. И еще один эпизод, когда Ангус как последний идиот, рванув перед Джоном рубаху, заявил, что тот может стрелять в него…
— Это имеет какое-то отношение к Энни? — спросил Ангус. — Это она тебя просила прийти ко мне?
Черные глаза Джона сузились.
— Нет, Энни не знает, что я здесь. Она вообще сейчас, похоже, соображает с трудом. Уже неделю не ест, почти все время молчит, а когда говорит, то большей частью какую-то невнятицу. Все время в постели, но и спать почти не спит. Она боится, что ты, когда узнаешь, не простишь ей этого…
— Чего не прощу? Ничего не понимаю!
Джон опустил голову.
— Что она не сберегла твоего ребенка, — чуть слышно произнес он.
Ангус похолодел. Ему казалось, что весь мир погрузился во тьму, что почва уходит у него из-под ног…
— Энни была… — прошептал он.
— Да, — грустно кивнул Макгиливрей. — И ты ей теперь очень нужен. Она должна знать, что ты ни в чем ее не винишь, не держишь на нее зла. — Он помолчал. — И я сам должен знать, что ты ее прощаешь, иначе, — глаза Джона снова сузились, — я придушу тебя собственными руками!
Ангус почти его не слышал. Голова его гудела и раскалывалась, разум отказывался что-либо воспринимать. У них с Энни мог быть ребенок, и… Нет, он должен увидеть ее, сказать, что любит и ни в чем не винит… Он должен попытаться встретиться с ней, даже если это грозит ему смертью!
Ангус посмотрел в глаза Макгиливрею. Теперь он понял, почему тот пришел к нему сам, не доверяя Эниасу…
— Ты должен видеть ее, — сказал Джон, словно повторяя мысли Ангуса. — Это займет у тебя день, от силы два. Твой Лудун не успеет и заметить.
Энни медленно разлепила глаза, с трудом соображая, где она и что с ней. В первое мгновение она вскрикнула от ужаса — ей показалось, что голова ее лежит в луже крови. Но уже в следующее мгновение она успела сообразить, что это всего лишь ее собственные рыжие волосы, разметавшиеся по подушке. Ужас, однако, не проходил, как и тупая боль внизу живота. Все, чего ей сейчас хотелось, — это снова заснуть, заснуть навсегда, но это было невозможно: организм ее пока был жив. Энни вдруг почувствовала, что над ней кто-то склонился. Перед глазами все плыло, она не различала лица склонившегося над ней человека, конечно же, это Джон, кто же еще? Он никуда не уходил, он все время был здесь…
— Джон? — прошептала она.
«Что-то он не похож на себя… Глаза серые, а не карие, длинные волосы по плечам, но не белокурые, а каштановые…»
— Ангус?! — удивленно пробормотала она.
— Ты предпочла бы видеть Джона? — усмехнулся тот. Энни хотелось сказать: «Нет, только тебя!» — но Ангус не дал ей возможности ответить, крепко прижимая ее к себе и целуя так, что у Энни остановилось дыхание.
Джон вышел, понимая, что супругов сейчас нужно оставить одних, что он ведет себя почти неприлично, присутствуя при их поцелуе. Голова его гудела от бессонных ночей, ноги подкашивались.
— Ты молодец, Джон, что съездил за Ангусом. Энни он теперь очень нужен.
Джон поднял глаза, словно очнулся от забытья. Перед ним стояла Дейдра Маккейл. Она наверняка видела, как он подсматривал за встречей супругов, но Джон чувствовал себя таким уставшим, что ему уже было все равно.
— Если меня будут спрашивать, Дейдра, — произнес он, направляясь в свою комнату, — я уехал в Клунас.
— Понятно, — кивнула та. — И долго ты там пробудешь?
— Как получится, крошка, — устало проговорил он, — как получится.
Глава 22
Александру Камерону пришлось нарушить свое обещание вернуться в Моу-Холл через неделю — он отсутствовал более двух. Форт Огастес был взят после двухдневной осады, когда его пороховой арсенал взлетел на воздух от меткого выстрела одного из орудий графа Фандуччи. Форт Уильям оказался более стойким, но в конце концов пал и он, и хваленым войскам лорда Лудуна пришлось бежать из Истер-Росса в горы Скай, преследуемым бравыми отрядами герцога Пертского. Снова якобитами было захвачено большое количество пленных — и снова отпущено под клятву, несмотря на то что принц отлично понимал, что мало кто из них ее сдержит.
В лагере Камберленда же с пленными не обращались столь гуманно — им приходилось терпеть побои, голод, отсутствие медицинской помощи… Многих казнили без суда и следствия, многих ссылали на галеры.
Принца Фридриха Гессенского, чьи пять тысяч солдат были присланы на помощь Камберленду, возмущало такое отношение к пленным. Принц был немец и больше всего на свете ценил европейскую цивилизованность. Когда он заявил Камберленду, что не станет воевать рядом с тем, кто так бесчеловечно обращается с собственными подчиненными, не говоря уже о пленных, ответом была казнь еще троих, пойманных при попытке дезертировать. Принц Фридрих отвел свои войска в Питлочри и отказался возвращаться к Камберленду, несмотря на многочисленные депеши последнего.
