После 571 года мы больше уже ничего не слышим о Иезекииле. Вероятно, он вскоре умер. Но миссия его была к тому времени выполнена. Убедившись в прозорливости Иезекииля, люди знали теперь, что если он говорил о Новом Иерусалиме, то по его слову и будет. Пророк вручил народу путеводный компас, начертал ему дорогу вперед. Лучшие сыны изгнания целиком приняли его программу: омывшись от исторических грехов, вновь собраться на возрожденной земле, воздвигнуть храм и готовиться к великому Дню.
* * *
Продолжателем дела пророка стало духовенство. Исторические книги Библии ничего не говорят о деятельности священников в плену, но в Пятикнижии, наряду с северной и южной Священными Историями, можно проследить линию третьей Священной Истории, которая сложилась в кругах духовенства [6].
Стиль священнической Истории строг и сух, она придает большое значение обычаям и обрядам, обрезанию и субботе. По всем признакам, она получила свою окончательную форму в изгнании, и над составлением ее трудились писцы из круга Иезекииля.
Они так же, как Ягвист и Элогист, не думали, что проповедуют нечто новое; они сознавали себя лишь хранителями древнего Моисеева Предания. И это в значительной степени было справедливо. Но в какой мере их Тора действительно восходила к основателю израильской религии, точно установить вряд ли возможно. Бесспорно одно: мы должны отклонить мнение библеистов прошлого века, будто связь этой Торы с Моисеем просто измышление духовенства.
В третьей Священной Истории содержатся отголоски глубокой древности, вплоть до мотивов домоисеева времени и ханаанских элементов. Часть Предания была зафиксирована еще до плена, часть же передавалась изустно. Но сейчас для нас важно не это, а сам подбор материалов, которым священники выражали свое понимание Завета.
Современный читатель Книги Левит — законодательной части Истории — будет изумлен той ролью, которую играют в ней пищевые запреты и ограничения. В них нетрудно узнать эхо первобытных табу и поверий, пришедших из незапамятных времен [7]. Но цель их воскрешения ясна: отделить Общину от языческой среды даже в такой обыденной сфере, как трапеза. Все должно быть «освящено» у народа Божия.
Эта временная мера, устраненная впоследствии Евангелием (Мф 15, 11), была в тот момент необходима для ограждения верных. Показательно, что для тех иудеев, которые остались вне христианства, законы относительно пищи продолжали играть действенную роль, сохраняя народ в рассеянии.
Эту же задачу — сберечь «Остаток» — ставили перед собой и священники, составлявшие в плену обширные родословные книги. Целые страницы их Истории заполнены длинными генеалогическими перечнями имен, доходящими до первого человека. Они указывают на кровное братство племен и одновременно выделяют из них группу людей, которой поручено принять Откровение.
Строгая градация распространяется и на само духовенство. Отныне только иерусалимские священники имеют право приносить жертвы; все прочие левиты, как запятнавшие себя недостойным служением, получают лишь низшие должности при храме [8].
Обрезание, которое было распространенным обычаем на Востоке, приобретает особое значение, и происхождение его возводится к Аврааму. Если у язычников оно есть знак посвящения ложным богам, то у сынов Израиля оно указывает на посвященность Ягве. Впоследствии, когда греко-римский мир, не знавший этого обряда, окружит иудеев, обрезание станет еще более важным вероисповедным признаком.
Идея Союза с Богом пронизывает всю священническую Историю, которая делит Завет на три этапа: Ной, Авраам, Моисей. Очевидно, предстоит еще одна, последняя фаза, под которой подразумевается новый вечный Завет, предреченный Иеремией и Иезекиилем. Он будет ознаменован пришествием Славы в храм, где она воцарится навсегда.
Слава Господня, подобная той, которую созерцал Иезекииль, постоянно обнаруживает себя в истории Спасения: «И они обратились к пустыне, и вот Слава Ягве явилась в облаке» (Исх 16, 10); «И покрыло облако скинию собрания, и Слава Ягве наполнила скинию» (Исх 40, 34). Скиния, походный шатер, в котором стоял Ковчег, оказывается прообразом храма, и само устройство ее в описании священников приобретает храмовые черты. Она украшена золотом, серебром, дорогими тканями. Это должно служить указанием на то, что храм — не только Дом Божий в Иерусалиме, но и вообще место явления Славы Израилю. Сама скиния именуется «Мишкан» (от глагола «шакан» — обитать). Отсюда и позднейшее обозначение Славы в мистической литературе евреев — Шекина [9]. Таким образом, в центре священнической Истории — идея пребывания Бога с человеком, составляющая самую основу последних глав Книги Иезекииля.
Но как в видении пророка вошедшая в Град Слава отгорожена от людей, так и в священнической Истории она «огонь поядающий», сам Моисей не смеет переступить порога скинии, когда она наполнена светлым облаком Славы.
Понятно поэтому, что единственной формой богообщения остается лишь жертвенная трапеза. Подробное описание ее в Книге Левит проникнуто сакральной торжественностью. Впрочем, это не столько реальное участие Бога в общинной трапезе, сколько свидетельство и призыв. Лишь на Тайной Вечере чаяние человека, стоявшего перед жертвенником, воистину осуществится.
В писаниях священников даже древнейшие события служат напоминанием о таинстве схождения Бога к верным. Ноев ковчег, окруженный бурными волнами потопа, своими очертаниями прообразует форму скинии и храма, символизируя Общину среди языческого моря. Сама история мироздания связывается с обрядом: завершаясь субботой, она напоминает о дне, посвященном Творцу.
Как мы уже знаем, история эта — очень древнего происхождения. Но то, что она записана была в Вавилоне, не случайно. Новогодний халдейский праздник Акиту сопровождался торжественными ритуалами и исполнением гимна о борьбе Мардука-творца с врагами. Эти церемонии должны были привлекать иудеев своей красочностью. В противовес им священники выдвинули текст Шестоднева, заимствовав его, вероятно, из древнего литургического цикла [10].
Главная мысль поэмы о «шести днях творения» заключается в том, что Бог — Единственный Создатель Вселенной и что Он творит мир Своим всемогущим Словом. Здесь проходит водораздел, отделяющий библейскую веру от прочих религий, как бы близко они ни подходили к монотеизму.
Итак, перед нами четко вырисовываются очертания священнической традиции: это — непостижимая святость Бога, святость Общины, принадлежащей Ему, и, наконец, культ как следствие того и другого, как знамение Завета.
Христианство опознало в этом пламенном ожидании предчувствие Боговоплощения.
«И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели Славу Его, Славу как Единородного от Отца» (Ин 1, 14).
Замечательно, что глагол «обитало» в подлиннике Евангелия звучит «эскеносе», что значит «поставило себе шатер», скинию. Так перекликается древний символ с тайной Бога, ставшего плотью.
ПРИМЕЧАНИЯ
Глава шестнадцатая
ВИДЕНИЕ ГРАДА БОЖИЯ
1. Многие толкователи видят в этом тексте Иезекииля пророчество о воскрешении мертвых, однако эта точка зрения разделяется далеко не всеми. Так, например, ее отрицает блаженный Иероним (бл. Иероним. Творения, т. II, с. 127).
2. Конкретное значение слова «руах» в том или ином месте Библии может быть понято только из контекста. Из-за отсутствия четкой терминологии в Библии нередко трудно различить, что подразумевается, ветер, дыхание или дух (см.: Rоbert Koch. Geist. — B. Bauer. Bibel Theologisches Worterbuch, 1967, b. I, S. 447).
3. Пророк точно датирует видение 25 г. пленения началом года (40, 1). Но о каком месяце идет речь неясно, т.к. гражданский год начинался с тишри (сентябрь), а церковный — с нисана (март). В гл. 29, 17-21 дано краткое пророчество о Навуходоносоре, которое датируется мартом 571 г., то есть через два года после видения Нового Иерусалима.
4. Ж. Даниелу, отмечая наличие социального элемента в пророчестве Иезекииля, пишет: «Он идеалист, которому представляется возможным осуществить на земле совершенный порядок. Тем самым пророк сближается с великими социальными реформаторами всех времен, от Платона до Фурье и Маркса. Это одна из составных частей его мессианизма. И все же этот социальный реформатор прежде всего священник… Земной Град и Град Божий никогда не сливаются и никогда не теряют связи между собой.. На каком бы этапе мы ни взяли Град Небесный или земной, они всегда останутся Градом Бога, так как сущность всякого Града в том, чтобы Закон Божий был признан им и имя Божие святилось в нем» (см. J. Dаniеlоu. Lа Jerusalem nouvelle. — «Вulletin st. Jean Baptiste», 1965, t. v-7, mai, р. 307, 311).
