В отличие от Некрасова, не связанного лично с радикалами, И. С. Тургенев даже дружил с некоторыми (надо сказать, наиболее яркими) из них – П. J1. Лавровым, Г. А. Лопатиным, П. А. Кропоткиным и другими, хлопотал перед властями об освобождении Германа Лопатина. Далеко не всех он, однако ж, в революционном движении привечал. Не принял однозначно «нечаевцев». Но именно после «нечаевского дела» с 1871 г. стал внимательно следить за политическими процессами над революционерами в России. Осуждая террор, осуждал и массовые аресты революционеров в 1874 г., восхищался Верой Засулич, посетил ряд процессов 1877 г. Материалы этих процессов легли в основу конкретного художественного произведения – «Новь» (здесь использовались материалы нечаевского и долгушинского процессов), «Порог» (процесс «50-ти», «193-х», процесс Веры Засулич), «Чернорабочий и белоручка» писались, по мнению исследователей, с процесса «193-х». Во всех этих произведениях революционеры благородны и самоотверженны. В этом Тургенев не одинок, такими их воспринимала российская интеллигенция в массе своей во второй половине XIX в. (см.: И. С. Тургенев в воспоминаниях современников: В 2 т., М., 1983).
Несколько иначе этот сюжет предстает в творчестве Л. Н. Толстого.
В 60-е гг. великий писатель относился к нигилистам и радикалам с подчеркнутой враждебностью, отзвук этих его настроений доносят до нас его антинигилистические пьесы «Зараженное семейство» (1864) и «Нигилист» (1866). Откровенное его возмущение вызвал выстрел Д. В. Каракозова. В 70-е гг. его отношение к революционерам несколько изменилось, он не стал, разумеется, певцом революционной идеи, однако ж равное возмущение у яснополянского старца начинают вызывать действия как борцов с царизмом, так и репрессивных государственных органов, преследующих этих борцов. Толстой считал все усилия революционеров от Пугачева до событий 1 марта 1887 г. «неразумными и недействительными» (вероятно, имея в виду современное звучание слова – недейственными). Однако ж, подобно И. С. Тургеневу, он признает революционный романтизм революционеров-народников, называет их «лучшими, высоконравственными, самоотверженными, добрыми людьми», скорбит о казненных (см.: Толстой. Л. М. Полн. собр. соч. Т. 62, С. 13; Т. 69, С. 128–129; Т. 36, С. 151)… особенно при этом выделяя Софью Перовскую, называя ее «какой-то идейной Жанной д’Арк» (см.: Современник. 1912. № 4).
Драму Л. Н. Толстого верно почувствовал Н. А. Троицкий в книге «Царизм под судом прогрессивной общественности. 1866–1895 гг.» (М., 1979). Вместе с его предыдущей книгой «Безумство храбрых» (М., 1978) она составляет обстоятельное исследование политических процессов в России во второй половине XIX в, и отражения их в общественной жизни страны. Выступая в традициях марксистской историографии, автор изначально рассматривает царизм как зло, а любое ему сопротивление – как благо; читатель может соглашаться с ученым, спорить с ним, но вот факты, приводимые им в третьей главе монографии «Политические процессы и русское общество», должен принять с благодарностью. Н. А. Троицкий проделал огромную, для историка не совсем привычную работу, связанную с анализом не только революционного процесса, но и материалов, свидетельствующих о своеобразном преломлении политической борьбы в общественном мнении, в культурной жизни, в произведениях литературы и искусства, в воззрениях деятелей науки и т. д. Некоторые примеры, особенно связанные с малоизвестными произведениями искусства второй половины XIX в., мы приводим в этом очерке, рекомендуя читателю обратиться и к самой монографии. Так вот, размышляя над изменениями, происшедшими в мировоззрении великого писателя, историк отмечает, что в 70-е гг. Толстой подходит к анализу и восприятию политических процессов как важной и болезненной национальной проблемы. Он не только скорбел о жертвах политических процессов, но и готов был оправдать ими «неразумное» в принципе революционное насилие. Так, узнав подробности казни группы революционеров, он воскликнул: «Как же после этого не быть 1-му марта?» (Сочинения, Т. 63, С. 67; Т. 90, С. 308).
А раз «пожалев» революционеров, Толстой уже не мог рисовать их образы без сочувствия, воспринимая их уже не столько борцами за порой неясные, а то и чуждые ему идеалы, сколько мучениками… Мучеником предстает перед читателем герой его рассказа «Божеское и человеческое» террорист Анатолий Светлогуб, списанный, как были уверены современники, с реального Дмитрия Лизогуба (см.: Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1978). Таковы и герои его романа «Воскресение» – политические ссыльные, народники-пропагандисты Симонсон, Набатов, Щетинина, народоволец Крыльцов. Причем сами революционеры считали, что написанный Толстым и вмонтированный в фабулу «Воскресения» рассказ о казни Лозинского и Розовского был документален (см.: Каторга и ссылка. 1932. № 89).
При всем при том Толстой не был бы Толстым, если бы, признавая право на существование революционного романтизма, не оговаривался при этом (как в предисловии к статье В. Г. Черткова «О революции»), что они, «пытаясь новым насилием уничтожить прежнее», лишь губят себя, ибо – очень важное замечание Толстого для понимания отношения российской интеллигенции к революционной борьбе – «люди могут обрести свободу не в революции, а в религиозно-нрав-ственном убеждении» (Т. 36. С. 149–155). И каждый под-ставлял свое, если не был дословно согласен с Толстым: «не в революции, а… в эволюции», «в реформах», «в самосовершенствовании», «в воспитании масс, повышении их культуры», «в постепенном переубеждении, воздействии на власти» и т. д.
Многие российские интеллигенты в поисках социальной справедливости, из сочувствия к «униженным и оскорбленным», возмущенные произволом властей, мздоимством и корыстолюбием «столпов системы», шли в революцию (многие и уходили «обратно», вскоре разочаровавшись в методах борьбы за светлое будущее и не будучи уверены в достижимости поставленных целей). Многие лишь сочувствовали преследуемым, гонимым, каковыми, естественно, и были революционеры в государстве Российском, ибо к подрыву государства призывали, против него боролись. И все-таки, сколь бы ни было модно среди российской интеллигенции XIX в. фрондировать, «дразнить» власть, быть в оппозиции к царизму, большинство не принимали и не оправдывали средства, используемые «нигилистами» и «радикалами» в своей борьбе. В отечественной историографии 20-80-х гг. XX в. борьба с царизмом рассматривалась как благо. Интеллигенция XIX в. террор не принимала. Причем, как И. Тургенев, Л. Толстой, М. Салтыков-Щедрин, не признавала ни «белого», ни «красного» террора. Хотя порой трудно было назвать «начало кольца»: террор царизма порождал новых мстителей-революционеров или террор революционеров порождал защиту государства Российского в форме преследования «врагов государства». В любом случае интеллигентами российскими порицался экстремизм и революционный, и государственный. Да и, могло ли быть иначе, если каторгу «давали» за «имение книги», «за недонесение», – возмущался М. Е. Салтыков-Щедрин, видевший в том своеобразный российский «трагизм». Как и в «бессмысленных убийствах и покушениях». То и другое составляло «неистовство анархии», которая «кажется, надолго воцарилась у нас».
В конце 1881 г. Салтыков-Щедрин так оценил судебные процессы «Народной воли»: «О снисхождений нет и речи. Не те времена. Война, так война. Суровое время мы переживаем» (Салтыков-Щедрин М. E., Полн. собр. соч. Т. XIX, С. 80, 86, 121, 250).
В литературных же своих произведениях Щедрин создает запоминающиеся образы чиновников-карателей, типа Удава и Дыбы из книги «За рубежом» или «надворного советника Сенички» из десятого «Письма к тетеньке» (Т. XIV. С. 431–433). Современники узнавали в Сеничке прокурора Н. В. Муравьева, составившего себе известность благодаря виселицам по делу 1 марта 1881 г., а в феврале 1882 г., когда печаталось десятое «Письмо к тетеньке», уже, говоря словами Щедрина, «щипавшего людскую корпию» на «процессе 20-ти» (см.: М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1975).
Г. И. Успенский лично был связан со многими революционерами (сам он считал своими друзьями А. И. Желябова, С.Л. Перовскую, Н. И. Кибальчича и др.), встречал с руководителями «Народной воли» в своей квартире новый, роковой для них 1881 г., преклонялся перед Германом Лопатиным, «просто обожал» Веру Фигнер… Именно в связи с «процессом 14-ти» и осудившим Фигнер на смерть в 1885 г., он написал свой знаменитый очерк «Выпрямила», в котором воспел три высочайшие гармонии – красоту труда, красоту искусства и красоту революционного подвига. Прототипом женщины-вдохновительницы он сам считал Фигнер (см. Успенский Г., Поли., собр. соч. Т. 10., Кн. 1., С 595).
Еще более глубоким и в конечном счете трагическим оказалось воздействие революционного движения второй половины XIX в. на творчество В. М. Гаршина. Его «Красный цветок» (1883) – своеобразный гимн «безумству храбрых», «Народной воле». Он драматически переживал процесс над участниками Казанской демонстрации (см.: Гаршин В. М. Поли. собр. соч. М.; Л., 1934. Т. 3. С. 108, 208). Неудача попытки спасти жизнь революционера Ипполита Млодецкого стоила Гаршину психического расстройства…
