После выступления по радио Эдуард отправился в Ройял-Лодж и попрощался со своими родными, словно солдат, уезжающий на фронт. Братья обменялись рукопожатием. Старший пожелал удачи младшему, а тот, слишком взволнованный, молча стиснул ему руку. Все произошло очень быстро. На улице Эдуарда ждала машина, чтобы увезти его к морю.
А где же был почетный эскорт? Почему же ни у Виндзорского дворца, ни в порту Эдуарда не провожали войска в парадном строю? Разве человек, покидавший страну, не служил ей двадцать пять лет, разве все эти годы он не был любимцем народа и еще утром к нему не обращались «Ваше величество»? Разве он не заслужил, чтобы за его самопожертвование ему оказали почести армия и флот, а при дворе устроили торжественную церемонию?
Ничего этого не было. Сквозь снег и туман бывший король ехал ночью в Портсмут; с ним были только его старый друг, еще с университетских времен, и терьер — больше никто Эдуарда не сопровождал. Куда подевались толпы народа, которые так часто встречали и провожали его приветственными криками? Разве он проиграл сражение? Разве он нанес вред стране? Разве он совершил что-то постыдное? Можно было подумать именно так, потому что не слышалось ни барабанной дроби, ни залпов салюта, ни команды «смирно!». Не нашлось ни единого человека, который хотел бы отдать ему дань уважения. Ни старших, ни младших лакеев, ни адъютантов, ни слуг. Два старых слуги — один прожил рядом с Эдуардом двадцать два года, другой семнадцать лет — остались при дворе, хотя он уезжал в изгнание не бедным человеком: в Букингемском дворце им полагалась пенсия; а если бы они отправились его провожать, их в любой момент могли бы выгнать на улицу.
Автомобиль несколько часов ехал в ночной темноте. Эдуард держался безукоризненно. Он говорил со своим другом о старых добрых временах в Оксфорде. Они вместе вспоминали своих преподавателей и безобидные шутки студентов над ними, Эдуард повторял их любимые словечки. Как и в тот вечер, когда он, одетый в шотландский костюм, занимал своих гостей, теперь, кутаясь в шубу, он подбадривал подавленного друга и гладил свою собаку — единственное создание, неизменно ему преданное.
Портсмут. Прошел ровно месяц с того дня, как 11 ноября он приезжал сюда с инспекцией. Где все адмиралы, которые тогда, вытянувшись по стойке смирно, пожирали его глазами? Никого. Его ждал «Fury»[82], чтобы увезти далеко от родины. Похоже, они не нашли ворота, ведущие в порт. Шофер проехал мимо них, везде все было закрыто, все потонуло в тумане. Они остановились. Эдуард спросил у прохожего: «Как проехать в порт? Где повернуть, вон там? Большое спасибо!»
Это были последние слова Эдуарда на родной земле; его подданный, к которому он обратился, не узнал его. Потом было прощание с другом, двухчасовая поездка по морю, высадка на берег и путешествие в Австрию.
Ведь Эдуард не мог соединиться со своей подругой; закон о разводе запрещал ему это, и нарушение могло бы иметь неприятные последствия. Всякий здравомыслящий человек задал бы вопрос: а куда же еще, если не к своей подруге, должен ехать мужчина, приговоренный к изгнанию за то, что защищал ее честь? Чего стоит эта лживая мораль, если она разрешает любые противоестественные поступки, лишь бы о них никто не знал, но запрещает все, что естественно и очевидно! Король сначала хотел отправиться к другу, герцогу Вестминстерскому, который жил в Биаррице. Тот приглашал Эдуарда к себе; тысячи людей каждый год приезжают в Биарриц, тем не менее, правительство Эдуарду отказало: Биарриц находится рядом с Испанией, а там идет война. Они хотели унизить Эдуарда и предложили ему поселиться в Швейцарии, в гостинице. Когда он сообщил об этом по телефону своей подруге, та ему ответила, что она уже неделю не выходит из номера, так как ее караулят репортеры; что же будет с ним, когда он окажется в Цюрихе? Она позвонила в Вену своей подруге баронессе Ротшильд и спросила, не может ли та от своего имени передать приглашение Эдуарду?
«Я отвечу вам через десять минут!» — сказала баронесса. Через двадцать минут король уже получил приглашение, переданное из Вены в Канны, и тотчас его принял.
Теперь поезд увозил его в Вену. Изгнанный из родной страны, словно преступник, король Англии видел, как мир закрывает перед ним свои границы. Единственным человеком, оказавшим ему гостеприимство, был австрийский еврей.
XIII
Официальная Англия была в восторге от собственного поведения. Все не могли нарадоваться на то, с каким невозмутимым спокойствием в стране изысканных манер одного короля поменяли на другого, ибо в «Придворном циркуляре» сообщалось: «Букингемский дворец, 11 декабря. Сегодня, в 13 часов 52 минуты билль об отречении Его величества получил королевское одобрение».
Одиннадцатого декабря, Пиккадилли, дом номер 145: «Достопочтенный Стэнли Болдуин, член парламента, премьер-министр и первый лорд казначейства, был после полудня принят королем». Все дипломаты Старого света, которые по-прежнему стремились сохранить отжившие, церемонные манеры, восхищались тем, как безукоризненно вели себя придворные в тот исторический день.
Газеты подбадривали друг друга и старались поднять дух английского народа, сообщая, что монархия показала себя с самой лучшей стороны. Однако народ пришел в страшное волнение, услышав по радио прощальное выступление Эдуарда, искреннее и честное. Для того, чтобы людей не мучили раненое самолюбие и растревоженная совесть, требовалось немедленно придумать новую версию происшедшего; она должна была внушить англичанам, что правы они, а не их король. И вот на чем остановились: «Мы ему доверились, а он нас бросил!»
Неблагодарность масс редко доходила до такого предела. Человек, которого двадцать пять лет буквально боготворили, отказался от власти и сложил с себя королевский титул, потому что его принуждали растоптать собственные понятия о чести. Так кто же кого бросил: этот человек бросил свой народ, или же народ бросил его? Одна газета высмеяла предложение Эдуарда снова послужить родине: «Он выглядел как дезертир, который, убегая с фронта, говорит, что с удовольствием будет сражаться, когда снова начнется война». Мне как-то довелось услышать высказывание одного из высших офицеров британского флота: «Когда корабль, на борту которого он находился, вышел в море, я был в Портсмуте и подумал: „Теперь наша страна чиста“».
Все решили как можно скорее забыть того, кто пал жертвой несправедливости. Были запрещены пластинки с записью прощальной речи Эдуарда, от которой сердца людей сжимались от тоски. Журнал «Ньюс» писал: «Король Георг VI, человек серьезный, обладает многими достоинствами, благодаря которым он завоюет любовь народа. Он боксирует лучше Эдуарда, лучше играет в теннис, хотя держит ракетку в левой руке». Почти повсюду слышался следующий горький упрек: «Мы вложили столько денег в этого принца Уэльского». Многие коммерсанты сумели прилично заработать на этой истории. В «Вумен иллюстрэйтед» можно было прочесть следующее объявление:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
