— Который час? — спрашивает Кенан.
Юсуф и Лама сидят, свесив ноги со ступенек. Юсуф что-то шепчет ей, и она наклоняется ближе, чтобы услышать, прежде чем кивнуть.
— Еще пятнадцать минут, — отвечаю, мои нервы напрягаются, и я сосредотачиваюсь на лице Кенана, считая синяки, украшающие его кожу.
Всего их около семи, и его контуженный глаз приобрел сливовый оттенок. Его плечи опущены, но его взгляд мечется повсюду, запечатлевая в памяти синеву неба.
— Кенан, — беру его за руку, притягивая его ближе.
Он выглядит несчастным, на его лице написано горе. Я не имею ни малейшего представления, что сказать, чтобы облегчить его печаль. Меня разрывает то же самое несчастье, поэтому я обнимаю его и кладу голову ему под подбородок.
— Сирия живет в наших сердцах, — шепчу я. — Всегда будет жить.
Он обнимает меня, целуя верхнюю часть моего хиджаба.
Мы стоим так, покачиваясь и глядя на наш город. Пятнадцать минут пролетают незаметно. Люди входят и выходят из мечети, и с каждой минутой мое беспокойство растет. А что, если Ам не появится? А что, если с ним что-то случилось?
Если он не придет, мы все четверо можем вырыть себе могилы прямо здесь.
Но моя паранойя утихает, когда я слышу слабый звук приближающейся по дороге машины. Это старая серая Toyota, ее бока заляпаны грязью, а лобовое стекло нуждается в мойке. Даже с такого расстояния я вижу, что за рулем сидит Ам. Он проезжает перед нами, резко останавливаясь.
— Садитесь, — сигарета висит у него на губах. — У нас плотный график, и мы опаздываем на пять минут.
— Ты хочешь сказать, что сам опоздал на пять минут, — парирую я, скрещивая руки.
Он сердито смотрит.
— Хочешь поболтать или хочешь уехать? Садитесь сзади и… — он останавливается, пересчитывая нас, и хмурится. — Где Лейла?
Мои глаза горят, и я борюсь с пустотой в животе, отводя взгляд. Выражение лица Ама становится серьезным.
— Так значит на одну плату меньше, — говорит он, и хотя его тон не злой, во мне нарастает желание ударить его.
Рука Кенана давит мне на плечо, и он кивает мне. Нерешительно открываю дверь, и Юсуф садится первым, затем Лама и Кенан. Я сажусь, и Лама садится на колени Кенана. Мы оставляем переднее сиденье пустым, желая быть ближе друг к другу.
Ам разворачивает машину, его глаза отражаются в зеркале заднего вида. Он выезжает на дорогу, и когда я смотрю в окно, мое тело начинает дрожать от предвкушения и грусти. Мы проезжаем по узким улочкам, приближаясь к границам Свободной Сирийской Армии.
— Ты получил эти синяки, когда военные ворвались в больницу? — спрашивает Ам Кенана, глядя на него в зеркало.
— Да, — отвечает Кенан. Его голос все еще полон вины.
— Они будут проблемой для нас? — спрашиваю я, обхватив его руку своей, прижимая его к себе.
Ам управляет одной рукой, другой стряхивая пепел с сигареты.
— Было бы лучше, если бы у него их не было, но охранники не доставят нам никаких проблем, пока я дам им денег. Первая граница через несколько минут.
Мои мышцы сжимаются, мое сердце колотится, и я смотрю на Кенана и вижу тот же страх в его глазах. Даже если Ама никогда раньше не останавливали, это не значит, что этого не произойдет сегодня. Умы и сердца могут меняться. Солдаты, с которыми он заключил сделку, могли устать от их соглашения.
Наконец, мы выезжаем из Старого Хомса, проезжая мимо танка, украшенного флагом революции.
Чуть дальше впереди появляется военная граница. Я узнаю ее по толпе солдат и веренице машин, стоящих друг за другом. Чем ближе мы подъезжаем, тем громче становятся голоса, и я слышу крики. Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть, боясь, что само движение насторожит их. Ам сворачивает в дальний край, и из своего окна я вижу, как трое солдат пинают человека, распростертого на земле. Каждый удар заставляет меня подпрыгивать, и рука Кенана сжимается вокруг моей.
— Не смотри, — шепчет он, и я отвожу глаза, сверля дыры в коленях. Я все еще слышу, как человек воет от боли, и мое горло сжимается.
Боже, пожалуйста. Если мы не пройдем, то не позволяй им забрать нас, я усердно молюсь. Пожалуйста, позволь им убить нас.
Ам останавливается перед солдатом в темных армейских очках. Его черные волосы зачесаны назад, и он выглядит скучающим. Ам опускает окно и говорит:
— Доброе утро. Как ты?
— Все в порядке, — отвечает солдат, прежде чем наклонить голову в сторону, чтобы осмотреть нас сзади.
Я чувствую прикосновение его взгляда и снова приклеиваю глаза к коленям. Я слишком напугана, чтобы взглянуть на Кенана, его брата и сестру, чтобы проверить, делают ли они то же самое.
— Опусти заднее окно, — говорит солдат, и Ам нервно смеется.
— Это обязательно? Мы…
— Опусти его, — резко говорит солдат. Окно протестует, когда Ам его опускает.
Мое сердце у меня в горле. Солдат кладет обе руки на край окна. Я чувствую, как его винтовка стучит по крыше машины, и порез на моей шее начинает жечь.
— Куда ты направляешься? — спрашивает он, и мы все замираем.
Я прочищаю горло, и прежде чем я успеваю что-либо сказать, он говорит:
— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
Его голос тихий, но в нем нет никакой ошибки в смертоносности. Я тяжело поворачиваюсь к нему.
— Тартус, — говорю я, и мой голос срывается.
Его губы извиваются вверх, удивленные.
— Тартус? Что ты там будешь делать?
Он играет со мной, как кошка играет с мышкой. Он изучает капельку пота, прокладывающую дорожку по моей щеке.
— Навещать семью, — лгу я, надеясь, что он не услышит этого в моем голосе.
Он ухмыляется, одни зубы и без тепла.
— Семья.
Он говорит это дразняще, как будто мы с ним знаем какой-то секрет. Его глаза впиваются в мои, и он ждет, когда я начну ерзать. Но я сопротивляюсь. Наконец он кивает Кенану и спрашивает:
— Что с тобой случилось?
Я ненадолго закрываю глаза. Пожалуйста, позволь им убить нас.
Кенан наклоняет голову, пытаясь проявить хоть каплю гордости. Я сжимаю его руку, молча умоляя не обращать на это внимания.
— На меня напали, — отвечает он натянуто вежливым тоном.
— Они хорошо с тобой справились, не так ли? — спрашивает солдат.
Челюсть Кенана сжимается.
— Да.
— Ты уверен, что это не потому, что ты протестовал и получил по заслугам? — небрежно говорит солдат, и ужас почти останавливает мое сердце.
Юсуф и Лама становятся статуями. Даже Ам резко выпрямляется, прежде чем повернуться на сиденье.
— Я бы не стал брать преступников в свою машину, — говорит он, как будто сама эта идея его оскорбляет.
Лицо Кенана ничего не выдает, но я чувствую, как он напряжен.
— Да.
— А как насчет того, чтобы я проверил ваши вещи, чтобы убедиться, что никто из вас не представляет угрозы для этой страны? — спрашивает солдат.
У нас нет ничего, что могло бы нас уличить, но для него это не имеет значения. Если бы он хотел, он мог бы выдать лимоны за бомбы. Заявить, что флешка с моими семейными фотографиями заполнена секретной информацией.
Но я знаю, что делает солдат. Пытки бывают не только физические.
Мои руки дрожат, когда держу сумку, и я смиряюсь с этой участью.
Я никогда не увижу Средиземное море.
Он выхватывает ее и расстегивает, затем яростно вытряхивает, все внутри рушится и катится прочь. К счастью, мой паспорт, школьный аттестат и золото спрятаны в маленьком кармане. Он не комментирует странности того, что я взяла с собой для посещения семьи. Он знает, куда мы на самом деле направляемся.
— Все чисто, — лениво говорит он, бросая сумку на землю. — Забирай свое дерьмо.
Я бросаю взгляд на Кенана, прежде чем открыть дверь и наклониться, чтобы собрать свои выброшенные вещи.
Унижение прожигает меня. Мои джинсы измазаны грязью и острые камешки колют мне руки. Один лимон упал под машину. Схватив его, я выпрямляюсь, подавляя ненависть в глазах. Солдат кладет одну руку на открытую дверь, его глаза блуждают по мне с головы до ног. Отвращение грозит задушить меня.
