Я осторожно сажусь обратно, и он так сильно хлопает дверью, что мы все подпрыгиваем.
— Дай мне деньги, — говорит он Аму, и ему не нужно повторять дважды.
Солдат удовлетворенно пересчитывает купюры и засовывает их в нагрудный карман. Он тянется через мое открытое окно и слегка дергает за конец моего хиджаба. Он немного соскальзывает, моя челка выпадает.
— Без него ты была бы красивее, — он улыбается, наклоняя голову набок, ожидая ответа. И по тому, как двигается Кенан, я знаю, что он в точке кипения — собирается сделать что-то безрассудное — и мне нужно вмешаться.
— Спасибо, — выдавливаю я, желая только выцарапать охраннику глаза.
— Повеселитесь со своей... семьей, — говорит солдат и хлопает по задней части машины.
Ам нажимает на газ, и шины визжат, пыль клубится позади, когда мы мчимся.
Как только мы достаточно далеко, мы делаем общий вдох, и я вздрагиваю, убирая челку.
— Ты в порядке? — тут же спрашивает меня Кенан, и я киваю, закрыв глаза, прежде чем положить голову ему на плечо и взять его под руку.
— Я в порядке, — шепчу я. — Ничто не имеет значения, пока мы не выберемся.
— Это было близко, — Ам роется в кармане, достает еще одну скомканную сигарету.
— Сколько осталось границ? — спрашиваю я, вдыхая лимонный запах Кенана.
— От пятнадцати до двадцати.
Кенан резко вздыхает, и я стону.
— Не волнуйся. Обычно это самый сложный случай, потому что он первый после отъезда из Хомса. Остальные находятся ближе друг к другу и они... немного более снисходительны.
Я почти смеюсь от неубедительного тона, который он использовал, и поднимаю окно, не желая рисковать простудой.
— Как так вышло, что ты ни разу не попытался выбраться? — прямо спрашиваю я Ама.
— Не твое дело.
Смотрю на него в маленькое зеркало, и он смотрит в ответ.
— Я здесь хорошо зарабатываю, ясно? Бизнес беженцев процветает.
Бросаю на него взгляд полный отвращения.
— Как хочешь, — бормочет он, точно зная, что у меня на уме. — Можете называть меня как хотите, но это правда.
Чем больше границ мы пересекаем, тем больше беспокоимся. На одной из них нас заставляют ждать два часа. На другой Ама обыскивают, а меня домогаются. Позже Кенана высмеивают и оскорбляют. И в последнем солдат ясно намекает, что собирается забрать Ламу. Только ее.
— Она красивая для такой юной девушки, — солдат ухмыляется, и лицо Кенана становится белым как полотно.
Лама прижимается к Кенану, ее тонкие руки дрожат.
Аму удается отвлечь солдата несколькими вопросами о сирийской экономике. В конце концов он отпускает нас, и Ам смотрит на Ламу из зеркала заднего вида.
— С тобой все в порядке? — спрашивает он ее.
Лама сворачивается на коленях Кенана, чтобы обнять его. Дрожь пробегает по нему, когда он держит ее так, словно от этого зависит его жизнь. В глазах Ама жалость. Лама примерно того же возраста, что и Самара.
После этого последнего контрольно-пропускного пункта нам требуется час езды без остановок, чтобы наконец добраться до Тартуса. С немного приоткрытым лобовым стеклом мы чувствуем запах моря, прежде чем видим его.
Средиземное море.
С другой стороны безопасность, а не свобода. Оставляю свободу позади, и я чувствую горе земли, когда выхожу из машины. Усталые сорняки пытаются обвить мои лодыжки, умоляя меня остаться. Они бормочут истории о моих предках. Тех, кто стоял прямо там, где стою я. Тех, чьи открытия и цивилизация охватили весь мир. Тех, чья кровь течет в моих венах. Мои следы глубоко уходят в почву, где их следы давно смыты. Они умоляют меня: это твоя страна. Эта земля принадлежит мне и моим детям.
Я делаю несколько шагов к морю, вдыхаю его соленый холодный воздух, чувствую, как он очищает меня.
Сегодня Средиземное море разгневанно. Под его беспокойными волнами надвигается шторм. Я вижу, как он грохочет и извивается внутри себя. Слышу, как останки тех, кто был до меня, идут по песку, бросая камни в его глубину, пытаясь понять, что происходит уже более пятидесяти лет.
— Лодка прямо там, — кричит Ам, и я смотрю. Если бы у меня были какие-то ожидания, я бы упала прямо там и сейчас.
Назвать это лодкой было бы великодушно. Когда-то она, должно быть, была белой. Теперь она грязная и потрепанная, с ржаво-коричневыми царапинами, скрывающими ее настоящий цвет. Она невинно плывет немного дальше берега. Я не эксперт, но уже вижу по крайней мере десять красных флагов. Огромное количество людей, уже находящихся на ней, — один из них — ребенок начинает плакать, и к нему присоединяется другой. Одно неверное движение, я представляю, она перевернется.
— Успели! — Ам открывает багажник своей машины и достает четыре спасательных жилета, идентичных тем, которые надеты на людях на лодке. Оранжевые, чтобы нас было видно. Он бросает их детям.
— Что это, черт возьми, такое, Ам? — спрашиваю я, обретя голос. Кенан стоит очень неподвижно, не отрывая глаз от лодки.
— Что? — он надежно пристегивает Ламу к ее жилету.
— Что ты имеешь в виду? — выплюнула я. — Это чертова рыбацкая лодка, не так ли?
— Да?
— Я почти уверена, что рыбацкие лодки не могут вместить маленькую деревню! Там гораздо больше людей, чем должно быть.
— Вы ожидали круизный лайнер? — он разворачивается и бросает мне мой спасательный жилет. Я ловко его ловлю. — Мне жаль, что мы не смогли получить один по твоим стандартам, Ваше Высочество.
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Эта лодка — бомба замедленного действия!
— Вы справитесь, — твердо говорит он. — Вы не первая лодка, которую мы отправили. Эта совершала это путешествие бесчисленное количество раз.
Я беспомощно смотрю на Кенана.
Что нам делать?
За ним возвышаются горы Тартуса. А за ними? Ад. И, как я понимаю, смерть.
— Если мы останемся, мы умрем, — тихо говорит Кенан. — А если мы уйдем, мы можем умереть.
Мы не можем остаться. Нет никакой гарантии, что мы вообще доберемся до Хомса.
Я лучше утону.
— Лодка уплывет без тебя, — говорит Ам.
Бросаю взгляд на свой спасательный жилет, прежде чем надеть его, а затем помогаю Кенану поправить его. Он прижимается своим лбом к моему, кладя руку мне на затылок.
— Верь, любовь моя, — шепчет он.
Я сжимаю его запястье, кивая. Глаза Кенана наполняются слезами, когда он бросает взгляд на горы Тартуса.
— Мы готовы, — поворачиваюсь к Аму, громко шмыгая носом.
— Деньги и золото, — говорит он. Я достаю их и бросаю ему в руку.
Он тихо пересчитывает деньги, рассматривает ожерелье и кольцо, затем кладет деньги в кошелек, а золото — в карманы.
— Ладно, идем, — он подталкивает нас к лодке.
— Мы просто сядем? — спрашиваю я.
— Да, — он садится в машину и заводит двигатель. — Капитан корабля видел меня, и ты не вернешься со мной, так что он знает, что ты заплатила. Иди!
Я стараюсь не показывать, как нервничаю. Это кажется слишком... легким?
Когда мы не двигаемся, Ам громко вздыхает и бормочет молитву Богу, чтобы Он дал ему терпения.
— Салама, доверься мне. Клянусь жизнью моей дочери, эта лодка доставит тебя в Европу. Иди!
Если я чему-то и доверяю от Ама, так это тому, что он любит свою дочь.
— Конечно, не было бы дочери, которой можно было бы поклясться, если бы ты позволила ей умереть. Не дай Бог, они снова позволят тебе работать, — бормочет он, но я слышу его. Закрываю глаза, делая глубокий вдох.
Разворачиваюсь и иду прямо к нему. Он замолкает.
— Я знаю, что чуть не разрушила твою жизнь тем, что сделала, — говорю я. — Но ты потребовал, чтобы я истекла кровью. Ты не святой. И я тоже. Но, по крайней мере, я чувствую раскаяние.
Я ухожу, не желая слышать его ответ. Через секунду двигатель заводится, и он уезжает.
— Пошли, — говорю я Кенану, Юсуфу и Ламе. Кенан проводит рукой по глазам, отворачиваясь от гор. От могилы Лейлы. От мамы и Бабы. От Хамзы.
Я беру Ламу за руку, а Кенан берет Юсуфа за руку. Мы пробираемся сквозь волны, которые разбиваются о наши колени, пытаясь оттолкнуть нас — предупреждая нас. Но мы не слушаем. Мы отказываемся слушать.
