Читаем без скачивания Лесной фронт. Благими намерениями… - Алексей Замковой

— …Как смеете вы, обер-лейтенант, приходить сюда с подобными прошениями?!! — орет длинный, брызжа слюной во все стороны. — Рейху нужна каждая пара рабочих рук! Вы хоть понимаете, обер-лейтенант, что ваше ходатайство – это саботаж? Вы знаете, какое наказание за саботаж в военное время?

Новый хозяин кабинет хватает со стола бумагу, с которой исчезла надпись, сделанная рукой предыдущего гауляйтера, и рвет ее на клочки. Обер-лейтенант напрягается так, что кажется, будто его жилы сейчас начнут лопаться. Правая рука его мелко подрагивает, все ближе подползая к карману брюк.

— Идите, обер-лейтенант! — длинный отбрасывает мелкие клочки бумаги в сторону. — Я доложу командованию вашей части…

Внезапно крик прерывается на полуслове. Глаза хозяина кабинета округляются, чуть не вылазят из орбит… Обер-лейтенант неуловимым движением выхватывает из кармана пистолет. "Пах! Пах! Пах!" – три пули прошивают грудь длинного, отбрасывая его назад. Двери кабинета распахиваются, и на пороге появляется невысокий человек, сжимающий в руке пистолет. При виде трупа длинного и замершего, с пистолетом в руке, обер-лейтенанта, он замирает.

— Господин Зиберт… — еле слышно шепчет он, не в силах оторвать взгляда от убийцы.

"Пах!" – пуля попадает ему в живот и, сложившись пополам, невысокий человек падает. Но через его тело уже перескакивают другие – с автоматами. Менее чем через десять секунд, обер-лейтенант Зиберт был мертв.

Снова я вижу большой кабинет. Снова за большим столом сидят высокие чины и расхаживает взад-вперед усатый. Бурное обсуждение, споры… То и дело кто-то, что-то кому-то доказывая, тыкает в расстеленную на столе карту… Но, на этот раз, не звучит доклад о сведениях, поступивших от отряда Медведева. Картинка тускнеет и размывается… Растворяется…

Я – пустота. Я – все, и я – ничто… А это что? Разве ничто может промокнуть???

Мелкий осенний дождик шуршит в остатках листвы осеннего леса. Холодно, сыро, противно… Я очнулся от того, что по моему лицу стекают струйки холодной воды. Где я? Где… Стоп! Воспоминания огненными стрелами впились в мой мозг, выжигая картины пережитого. Осень? Какая осень?!! Последнее, что я помню, если не считать того странного сна – снег вокруг, запах пороховой гари и немец, медленно нацеливающий на меня оружие. При воспоминании об этом, я дернулся, перекатом пытаясь уйти с линии огня, и… И врезался плечом в мокрый, шершавый древесный ствол. Лес?!! Какой лес, когда вокруг не было ни одного деревца?!! Я сжался, не понимая, где нахожусь, но готовый ко всему. Ничего не произошло. Никто не стреляет в меня… Только шумят вокруг лес и дождь. Я сел на землю, привалился спиной к дереву и огляделся. Да, это явно не то зимняя степь возле Ровно. Это… Я вспомнил, как лечу вниз по склону, как вижу впереди дерево… Неужели я вернулся в свое время? Да, вот и две, пропаханные моими ногами, борозды на слежавшейся листве, покрывающей склон. А то дерево, под которым я сижу – это, скорее всего, то самое, об которое я приложился головой. Так значит… Значит все то, что я пережил, попав в 1941 год… Это просто бред? Галлюцинация? Этого всего не было? А как же… Как же все ребята, с которыми я воевал? Как же Оля? Тоже – бред? Я осмотрел себя. Ничего не болит. Даже – голова, хотя, после такого удара, она просто обязана раскалываться. Никаких следов ран, полученных на той войне. Одежда вся изодрана, но это может быть из-за падения. Дрожащими руками я достал из кармана кисет с табаком и кусочек газеты. Привычным движением свернул самокрутку, чиркнул зажигалкой… И замер снова. Какой кисет??? Какая самокрутка?!! Тупо уставившись на тлевшую самокрутку, я просидел, наверно, минуты две, пытаясь сложить пазл у себя в голове. Потом перевел взгляд на свои ноги, на грудь. Затертые до грязно-серого цвета сапоги, грязные ватные штаны, неопределенного цвета… Ватник, который выглядит так, словно кто-то в нем дрессировал собак – правый бок изорван в клочья, да и в других местах зияют прорехи. Порывшись в карманах, я извлек две гранаты, горсть девятимиллиметровых патронов, полный магазин к МП, пистолет… Из голенища сапога достал "маузеровский" штык-нож… Значит… Это был не сон? Не бред???

Домой я добрался практически без приключений. Телефона, конечно же, при мне не было. Ребята, так и не найдя меня, уехали – так что, пришлось добираться своим ходом. Я не виню их. Я ведь даже не знаю, какое сегодня число. Что там – какой сейчас вообще год?!! Поэтому, пришлось топать через лес на своих двоих. Впрочем, там, в сорок первом году, я привык проходить и не такие расстояния, и не по таким лесам. Слава Богу, я сообразил, что выходить к людям в таком виде – не самая разумная идея. Больше всего я походил на бомжа. Поэтому, пришлось прождать на опушке леса, возле небольшого дачного поселка, до темноты. Благо, поздней осенью здесь не так оживленно, как летом. Под покровом ночи, я влез в стоящую на самой окраине дачу и раздобыл себе поношенную, но более-менее приличную одежду. Удалось наскрести и какой-то мелочи – как раз на маршрутку хватит. А дальше… Полтора часа я дремал в маршрутке. Потом, когда въехали в Киев, тупо пялился сквозь окно на огни города. В голове ни одной мысли… Только мелькают лица друзей, оставшихся в сорок первом. Появляются перед мысленным взором и исчезают… Одновременно, я всеми силами гнал от себя мысли о том сне, который видел перед пробуждением. О том, что могли эти сны означать. Маршрутка остановилась на светофоре. Все так же, равнодушно глядя в окно, я скользнул взглядом по окружающим площадь Победы домам. На крышах двух домов, стоявших на противоположных сторонах проспекта, взгляд зацепился за большие цифры и замер. "1941" – возвещали цифры на доме, стоящем слева от проспекта Победы. "1946" – справа от проспекта. Не обращая внимания на взгляды людей, я глухо застонал.

Как я появился дома, как объяснялся с родными – оказывается, отсутствовал я всего лишь три дня – это дело сугубо личное, и никого не касается. Когда все разборы закончились, я, первым делом отоспавшись, залез в интернет и перечитал краткую историю Великой Отечественной Войны. Мы победили. Но, победили на восемь месяцев позже, чем в той истории, которую я помню. Победили на сотни тысяч, а может и – миллионы жизней позже. Когда все пошло не так? Если не считать моего появления, оставшегося историей практически незамеченным (несколько упоминаний об отряде Алексея Найденова, убившего первого рейхскомиссара Украины Эриха Коха, я все же нашел), то отличия начались с Курской дуги. Не зря… Ой, не зря я видел тот сон! Только, это был не сон. Это я видел, как изменялось само время. В общем, контрудар немцев под Курском оказался неожиданностью для Красной армии. Точнее, даже не неожиданностью. Советское командование ожидало удара немцев, но… Наступление ожидалось немножко не в том месте, где оно произошло на самом деле. До последнего момента в Ставке велись споры об этом. Были и правильные точки зрения, но однозначного подтверждения, а следовательно – и поддержки, они не получили. В результате, немцам удалось прорвать фронт и, организовав небольшой котел, снова прорваться на восток. Недалеко. Километров двести-триста, но и этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы задержать Красную армию. Достаточно для того, чтобы еще сильнее укрепить оборону, в том числе – и на правом берегу Днепра. Сколько жизней потребовалось, чтобы преодолеть последствия моего вмешательства – я старался об этом не думать. Иначе, можно сойти с ума. Я действовал по обстоятельствам. Я воевал и не прятался за спины других. Делал, что мог… Я убил палача, загубившего тысячи невинных жизней. Того, кто должен был загубить еще тысячи. Точка.

В моей жизни, несмотря на все изменения истории, практически ничего не изменилось. Те же родители, та же квартира, та же работа… Только исчез один из моих друзей, и никто не помнил о нем. Никто вообще не знал о его существовании. Зато, появились два новых друга… Вот и все перемены в моей жизни. Внешние перемены. А внутренние… Это – слишком личное.

Несмотря на то, что "новый", как я его называю, День Победы празднуется восемнадцатого января, девятое мая все равно осталось для меня праздником. Точнее, не праздником, а днем памяти. Я никому ничего не говорил об этом. Кому рассказать о всем произошедшем – решат, что совсем свихнулся. Нет, я просто взял на неделю отпуск и поехал в Ровно.

Не задерживаясь в городе, я сел на маршрутку и отправился в те места, где побывал семьдесят лет назад. Поля, проселки… Мост на том самом месте, где когда-то, в сорок первом, мы устроили взрыв… Леска, в котором мы останавливались перед нападением на этот мост, уже нет. Нет и хутора Ежи Копченко. По разбитому проселку вхожу в Сенное. Давно уж нет той бабушки, которой я тогда нахамил, а чувство вины, несмотря на то, что успел извиниться, осталось. Впрочем, это село имеет очень мало общего с тем, которое я помню. Дома другие, люди другие… Где-то здесь мы столкнулись с эсэсовцами, и где-то здесь мы потеряли Семена и Филиппа. Дальше в лес. Господи, как замусорено все! Почему-то глаз режут именно эти бутылки, банки, всякий мусор, разбросанный по обочине. Глупо, но такое у меня чувство.