Но никто её не узнаёт.
Кроме меня. Только я не подаю вида, просто молча наблюдаю. Я видал её клипы, читал о ней статейки в "Playboy", "Rolling Stone" и "TV Guide", статейки о том, какая она безбашенная, какие у неё якобы извращённые предпочтения в сексе, как она любит подбирать попутчиков - исключительно молодых чёрных парней - а потом делать с ними всё, что захочет. И вот смотрю я на неё сейчас, на эту избалованную шлюху, и мне смешно. Дикая и безбашенная? Я покажу тебе дикость. Я покажу тебе безбашенность.
Добро пожаловать в Бар Уродов!
В одном из интервью она говорила, что любит, когда её шлёпают. С пафосом рассуждала о тонкой грани между болью и наслаждением и о том, что у неё эта грань иногда стирается. Слыхали мы эту песенку. Это может шокировать какого-нибудь дедулю из Канзаса, но здесь, в баре, это всё детский лепет. Я смотрю на её гладкую чистую кожу, увлажнённую дорогим кремом, и понимаю: она даже не представляет, что это такое - наслаждение болью. И сразу же вспоминаю Дездемону: как я аккуратно снимал кожу с её левой ягодицы и натирал рану уксусом и лимонным соком, в то время как Дик мочился ей в рот. Не могу даже представить, чтобы наша звезда была способна на такое.
Хотя нет, представить-то могу - но ей это уж точно бы не понравилось.
Притворщица, вот кто к нам пожаловал, ребята. Та, которая любит риск, но только тщательно спланированный. Маленькие шалости с чётко определёнными границами дозволенного и путями к отступлению, если всё зайдёт чуть дальше, чем предполагалось.
Боль и наслаждение,
Почти одно и то же
Для меня.
Не помню, что это - строчка из её песни? Или откуда-то из многочисленных видео с её участием? Я смотрю на неё, на её голливудский костюм. Почти одно и то же, говоришь? А доказать ты это сможешь? Я знаю, что это всё игра на публику, что она просто развлекает людей, любит пощекотать им нервы, но мне плевать. Раз она явилась в Бар Уродов, значит, это уже не просто игра. Значит, она начинает сама во всё это верить. Она думает, что она и в самом деле вся такая смелая, дерзкая и сумасбродная.
Я смотрю вокруг, ловлю взгляды посетителей. Некоторые кивают. Я вижу, что все присутствующие хотят поучаствовать в этой игре.
Я подхожу к ней, предлагаю выпить. Сперва она смотрит на моё лицо, затем на ширинку моих брюк. Она боится. Боится не меня - боится потерять контроль над ситуацией. Хоть она и болтала в своих интервью, что ей нравятся большие мужчины с огромными членами, жаловалась, что никак не может найти такого, который бы её удовлетворил - но сейчас, когда один из таких мужчин стоит перед ней, она напугана. И ей это совсем не нравится.
Я отодвигаю её телохранителей, и двое наших, появившихся откуда-то из темноты, оттаскивают их в сторону, чтобы не мешались. Она собирает всю свою уверенность, основанную на деньгах и популярности, и отвечает, что не прочь выпить. Бармен наливает ей напиток, опускает стакан между ног и размешивает содержимое членом. В стакан явно попала пара капель его спермы. Он протягивает стакан мне.
Ухмыляясь, я отдаю стакан ей.
- Вот, держи, и чтоб до дна.
Скривив лицо, она берёт стакан, держит его какое-то время на вытянутой руке, а затем ставит на барную стойку и отталкивает подальше от себя:
- Боже!
Остальные посетители смеются над ней. Похоже, она только сейчас поняла, что в этом баре её популярность ничего не значит.
Она смотрит по сторонам, но телохранителей нигде нет. Я снова вижу страх на её лице, хотя она и пытается сделать вид, что совсем не напугана. Она отходит подальше от меня, к другому концу барной стойки. Она шагает грациозно и уверенно, как танцовщица. Ей приходится поддерживать себя в хорошей форме, чтобы выступать на сцене. Но когда я закончу с ней, она уже не будет так ходить. Она будет запинаться и хромать - может быть, будет ещё истекать кровью, ведь у неё внутри побывает мистер Толстый Хрен. Но танцевать она точно больше не сможет. Каждый её шаг будет наполнен болью и будет служить напоминанием о былом притворстве и о том, как она столкнулась с жестокой реальностью.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
А что если вырезать ей коленные чашечки, обработать раны жидкостью для зажигалок и поджечь, а кровь использовать как смазку для её дырок?
Сможет ли она после такого жить на протезах?
Она смотрит на меня с безопасного, как ей кажется, расстояния - от другого конца стойки.
- Сколько у тебя? Меня интересует длина, - спрашивает она с притворной смелостью.
- Члена или руки?
Она моргает.
- Член два фута[28], рука - четыре. Рукой можно глубже забраться. Я могу там внутри всё прощупать, даже матку, могу достать пальцами до тех штук по бокам, в которых растут дети. Ни с чем такое не сравнится, малышка.
Похоже, её сейчас стошнит, она пытается что-то сказать. Она явно хочет поскорее убраться отсюда, но телохранители куда-то пропали, до двери далеко, и похоже, что она застряла тут одна и надолго, так что придётся смириться с этим.
Вокруг уже собралась целая толпа. Мамаша, Зик, мистер Толстый Хрен и Кабан. Ещё подошли Джинджер и Лиз. В воздухе чувствуется какой-то животный запах. Страсть. Похоть. Посетители требуют жертв.
Посетителям всегда мало, разве нет?
Я выпиваю напиток из её стакана - тот самый, с каплями спермы, и делаю шаг в сторону. Теперь к ней подходит Кабан:
- Один вопрос, - говорит он. - Как ты думаешь, можно ли заниматься сексом без любви?
Похоже, он так и не узнал её.
Она с нескрываемым ужасом смотрит на его длинный, похожий на кнут член, и нерешительно качает головой. Её голос разом стал тоненьким, как у девчонки, и испуганным.
- Нет, - пытается соврать она.
- Любовь - это пустая трата времени, - отвечает он. - А секс - это просто секс.
Он ухмыляется, а затем, фыркнув, демонстрирует ей свой член. И только сейчас я понимаю, что он тоже узнал её. Ведь он только что процитировал фразу из её автобиографии.
И теперь ей страшно не на шутку.
Иногда Бар Уродов поражает даже меня.
Она срывается с места по направлению к выходу. Но на её пути встаёт Мамаша.
Я небрежно киваю в сторону члена Кабана:
- Он хорош, сама увидишь, - говорю я.
- Выпустите меня отсюда! - она пытается обойти Мамашу, но Мамаша делает шаг в сторону и снова преграждает ей выход.
- Хочешь ещё выпить? - я изо всех сил пытаюсь сдержать смех.
- Я хочу уйти отсюда!
- А зачем ты тогда сюда пришла?
Она смотрит на меня и ничего не отвечает. В баре она разговаривала только со мной, и похоже, ей кажется, что между нами возникла какая-то связь. Ей кажется, что я чувствую свою вину перед ней, ведь я смотрю ей прямо в глаза. Но она пока даже не догадывается, в какое дерьмо вляпалась.
Я поглаживаю свой член:
- Я займусь тобой, - говорю я ей. - Даже могу сделать тебе больно, если захочешь.
- Выпустите меня!
- Нет.
Мой краткий отказ ошеломил её. Не помню, были ли её губы накрашены, когда она пришла сюда? Сейчас на них нет ни следа помады. Губы у неё сухие и тонкие. А левый глаз уже начинает дёргаться.
- Да ты не знаешь, с кем связался! - говорит она. - Меня будет искать много людей. Целая толпа! Ты не знаешь, кто я такая!..
- Да знаю я, кто ты, - отвечаю я.
Она молча уставилась на меня. Лицо её побледнело, теперь оно больше напоминает личико фарфоровой куклы.
- Ну, пошли.
Я беру её за руку. Рука у неё мягкая, тонкая, можно прощупать каждую косточку. Тащу её к двери, ведущей в заднюю комнату.
- У меня... У меня месячные! - снова пытается соврать она.
Я усмехаюсь:
- Чем больше будет крови, тем лучше.
- О боже... О боже... О боже... - она начинает плакать.
Вся трясётся от страха. Размазывает тушь по лицу. Шмыгает носом. Теперь она уже не похожа на поп-звезду.
- Прошу вас... - всхлипывая, она начинает умолять меня отпустить её.
А я тащу её в заднюю комнату.
