Янг не скрывал разочарования – и своего британского чувства превосходства. По его словам, во Франции «швабра, веник и щетка явно не входят в список необходимых в быту предметов». Прибыв в Бретань, в деревню Генгам, он видит только «жалкие хижины из засохшей глины, без стеклянных окон, почти без света, но с глиняными трубами. Я был у себя в комнате в Бель-Иле после обеденного сна. Как вдруг к изголовью кровати подошел трактирщик и отдернул занавеску, после чего на мою голову обрушился целый дождь из пауков».
По его мнению, город Пуату – это «бедный и уродливый район, в котором ничего не меняется и ничего не происходит», Аббевиль – «старый и уродливый город с ветхими деревянными домами», а Лимож – «плохо застроенный и неприятный город с узкими улочками и высокими домами».
Даже такой мегаполис, как Париж, который наряду с Лондоном считался культурным центром западного мира и в котором проживали 15–20 тысяч аристократов, не всегда оправдывал ожидания путешественников. При первом знакомстве с Парижем философ Жан-Жак Руссо был потрясен, когда, «проезжая через квартал Сен-Марсо, не увидел ничего, кроме узких и вонючих улиц, уродливых черных домов, грязного воздуха, нищеты [и] попрошаек». Артур Янг оценил французскую столицу ниже Лондона, поскольку «улицы очень узкие и часто перегорожены, тротуары напрочь отсутствуют». Также Янга поразили грязь, от которой местных жителей могла уберечь только черная одежда, скрывавшая брызги от проезжающих мимо карет, полчища крыс на берегах Сены и густые клубы пыли, нависшие над улицами. На улицах стояла удушающая вонь от помоев, которые местные жители выплескивали прямо из окон с криком «Gare à l’eau!»[293], а переулки, заваленные экскрементами, даже сами парижане называли merderet[294].
Жители Парижа британскую критику не принимали близко к сердцу. Для журналиста и эссеиста Луи-Себастьена Мерсье его столица – «плавильный котел», в котором «постоянно кто-то поет, кричит или дерется». Парижане с гордостью заявляли: «Кто родился в Париже, тот дважды француз». Однако и Мерсье не мог отрицать, что те, кому не посчастливилось вырасти в богатой семье, обречены на выживание в самых мрачных условиях. Простой народ прозябал в нищете, и в 1753 году Фужере де Монброн писал о героине своего романа, что «Несносная Марго» вынуждена была ютиться с родителями в одной из тысяч маленьких квартирок в парижских трущобах: «Господин Транш-Монтань (мой отец), мама и я ютились в одной комнате на четвертом этаже. У нас было два деревянных стула, несколько побитых глиняных тарелок, старый шкаф и уродливая старая кровать без покрывал и матраса, на которой мы спали все втроем».
Рост численности населения в Европе, вызванный снижением смертности и повышением рождаемости, привел к тому, что предложение рабочих рук превысило спрос на них, как следствие – увеличилась армия безработных и нищих. Цены на еду выросли, жалованья упали, а один дипломат, посетивший Париж в 1749 году, писал в отчетах, что невозможно даже на мгновение остановить карету – ее сразу же «окружают по десять, а то и по двадцать нищих». С 1764 года нищих во Франции стали арестовывать и помещать в dépots de mendicité[295], но это лишь ненадолго скрадывало неравенство между богатыми и бедными. На улицах крупных городов за происходящим внимательно следили сотрудники тайной полиции, так называемые mouches[296]. По приблизительным оценкам, в 1750 году только в Париже действовали около трех тысяч информаторов. Тем не менее власти Парижа не в силах были повлиять на то, что новоиспеченные матери каждый год подкидывали соотечественникам порядка пяти тысяч детей.
На протяжении веков власти придерживались убеждения, что в борьбе с преступностью эффективен только репрессивный подход. Подать пример, чтобы отвадить будущих преступников, – такова была цель, поэтому в XVIII веке отправление правосудия остается неизменно жестоким. Осужденные за кражу или попрошайничество получали клеймо на правом плече в виде буквы «v» – от voleur (вор) или «m» – от mendiant (попрошайка). Тем, кого отправляли гребцами на галеры, ставили клеймо «GAL».
В 1779 году молодого человека из Парижа приговорили к пожизненному наказанию на галерах за «попытку кражи часов», а в 1783 году по обвинению в содомии и «развратных действиях» сожгли на костре некоего Жак-Франсуа Паскаля. Единого принципа вынесения приговоров не было. Согласно указу 1763 года, банкирам, осужденным за мошенничество, грозила смертная казнь, но на практике они, как правило, получали более мягкое наказание.
Анри-Луи-Мария Роан, принц Гемене, был не только первым камергером Людовика XVI, но и банкиром. В 1782 году он обанкротился и оставил долги на сумму 32 миллиона фунтов стерлингов, из-за чего его освободили от обязанностей, однако король все же поспешил ему на помощь. Он пожертвовал 690 тысяч фунтов стерлингов и лично спас Роана от тюрьмы.
В 1772 году банкира Франсуа-Пьера Биллара, рыбку куда как помельче, арестовали за мошенничество и растрату. В качестве наказания его на день выставили к позорному столбу с плакатом «банкир-мошенник, ненадежный служащий» и обязали покинуть территорию Франции. В том же месяце водовоз Франсуа Вуари получил такое же наказание, дополненное несколькими ударами плетью, однако на этот раз виновный не присваивал ничьих денег – он украл носовой платок из чьего-то пальто. В 1768 году суровому наказанию подвергся не только книготорговец, который подпольно продавал «Разоблаченное христианство», запрещенный манифест философа-просветителя Гольбаха, но и его работники. «Всех троих арестовали. Их выставили к позорному столбу, выпороли и заклеймили. Подмастерье приговорили к девяти годам каторги, перекупщика – к пяти, а жену – к пожизненному заключению в сумасшедшем доме», – в смятении писал Дидро своей любовнице Софи Волланд.
Философ Монтескье рассуждал о несоразмерности наказания в сатирическом эпистолярном романе «Персидские письма» уже в 1721 году. Его книга, которую поначалу распространяли анонимно в Амстердаме, а затем нелегально выпустили на французский рынок, наряду с «Философскими письмами» Вольтера, представляла собой один из первых образцов язвительной критики против деспотизма и нетерпимости. С точки зрения Монтескье, ориентиром для успешного правления должен быть разум, а не свобода действий: «По моему мнению, правительство тем совершеннее, чем меньшими усилиями оно достигает своей цели. Поэтому наиболее совершенен тот, кто в своем правлении максимально учитывает склонности и предпочтения своих подданных. Если люди ведут себя одинаково послушно как при мягком, так и при жестком правлении, то первое предпочтительнее, поскольку оно более соответствует здравому смыслу и поскольку жесткость – внешняя движущая сила. […] В странах, где к преступникам применяются сдержанные меры, наказания боятся так же, как и там, где наказания носят тиранический и жестокий характер».
Суровые наказания выпадали в основном на долю простых людей. Дворяне, обвиняемые в убийстве, находили юридическую лазейку
