акциях?— произнесла она непривычное ей слово.
— Да, кажется я записывал курс из газет. «И «кажется» не надо было говорить».
XXV
Эдда почти всегда бывала всем недовольна — и по характеру, и по своему правилу: кто всем доволен, тому ничего и не дают. Но по пути из Венеции в Берлин вышла из обычного состояния. Как Шелль, никогда не была так хорошо обеспечена.
Несмотря на грозившую, по его словам, опасность, он проводил её на вокзал: «Для тебя готов рискнуть слежкой». Простились — как он сказал, начерно — ещё в гостинице и довольно мило, хотя в их обычной манере: были и «хам», и «кохана», и «дочь моя рожоная». Эдда больше не любила Шелля (если и любила прежде), но боялась его и в душе ценила. «Достал такие деньги! В денежных делах он врет редко. Заплатят».
У неё было одноместное отделение первого класса. Он сидел там с ней, повторял свои инструкции и переспрашивал, как учитель — для этого и приехал на вокзал: Эдда с одного раза не понимала. Наконец незадолго до отхода поезда (она уже беспокоилась) вручил ей чек на берлинский банк.
— Три тысячи долларов, — сказал Шелль, и тут подготовивший эффект.
— Три!
— Три. Ты будешь догарессой.
— Догарессой!
— Да. Женой дожа. Рамон дож. Надеюсь, ты понимаешь, кому ты по гроб жизни обязана этой неслыханной удачей? Величайшие артистки мира боролись за эту роль! Можно сказать, в ногах валялись. Я ему сказал, что ты кинематографическая звезда, новая Ингрид Бергман! И я выговорил тебе пять тысяч долларов! Тебе! За что?
— Положим, Ингрид Бергман за пять тысяч долларов в догарессы не пошла бы.
— Дура. Куда лезешь? То Ингрид Бергман, а то ты ... Не скажу, кто ты. Значит, тебе дан аванс в две с половиной тысячи. А вот в этом конверте рисунок в красках: платье догарессы. Кредит я тебе открываю на платье неограниченный.
— Что такое неограниченный кредит? Я люблю точность.
— Это значит, ненаглядная, что ты можешь покупать самые дорогие материи, шелк, бархат, парчу, не стесняясь их ценой. Разумеется, сохрани счета. Конечно, ты будешь присчитывать, я ничего против этого не имею, но делай это по-божески, надо иметь совесть: не более десяти процентов.
Эдда вынула рисунок из конверта.
— Ах, какая прелесть! Я буду изумительна!
— Ты во всяком костюме изумительна. Даже в костюме Евы. Теперь слушай, кохана. Ты должна вернуться за два дня до спектакля: ни раньше, ни позже.
— Почему такая точность? Вернусь, когда захочу! — сказала Эдда, с чеком чувствовавшая себя гораздо увереннее. Шелль взял её руку, сжал так, что она вскрикнула от боли, и отобрал чек.
— Дурак! Х-хам! Чуть не сломал мне пальцы!.. Я пошутила, а ты ...
— Я тоже пошутил. Ты вернешься за два дня, слышишь? Помни, кстати, что это аванс. Если ты опоздаешь или приедешь раньше, то даю тебе слово, ты больше не получишь ни гроша! И мы наймем другую... — Он сказал грубое слово, не очень подобавшее новому Шеллю. Эдде, впрочем, такие слова нравились. — Вот чек, бери и помни.
— Очень я тебя испугалась!.. Хорошо, хорошо, я вернусь за два дня, отстань.
— На рисунке много драгоценностей. Само собой, они должны быть поддельные. Корону мы тебе дадим здесь. Кружева же можешь покупать настоящие. Если в Берлине чего-нибудь не найдешь, съезди в Вену или Брюссель: разумеется, не в Париж, тебе туда нельзя.
На прощанье он поцеловал ее. Эдда расчувствовалась.
— В моей памяти ты останешься как Евгений Прекрасный.
— В твоей памяти я останусь как Евгений Прекрасный, — согласился он. — Кроме того, я скоро опять появлюсь в твоей памяти, мы в близком будущем с тобой увидимся. И Рамон Прекрасный, и я.
— Ты хам, но я тебя обожаю!
— В другое время я сказал бы: «Fais voir[81]». Но поезд сейчас отходит... Помни, что надо сохранять все счета, — сказал Шелль, больше для того, чтобы убавить сентиментальности.
С перрона он помахал ей рукой, отвернулся и ушел, когда она ещё посылала ему воздушные поцелуи. Все же, несмотря на его грубость, Эдда была им довольна. Оценила и то, что своих пятисот долларов из аванса не вычел.
Она прошла по коридору вагона, подозрительных людей не заметила и успокоилась. Вернулась в свое отделение, вынула чек из сумочки, прочла все от числа до подписи. «В порядке! Слава Богу! И деньги, и такая роль!» — Слово «догаресса» очень ей нравилось. Перед маленьким зеркалом Эдда приняла подобавший догарессе вид. «Справлюсь! Стану знаменитостью!.. Право, он куда лучше Джима, тот мальчишка». Она очень ясно делила мужчин по разрядам; впрочем, любила все разряды. «Джим несерьезный, шалун. Бедный, у него почти ничего не осталось, все на меня потратил. Право, дала бы ему, но он никогда не взял бы...» Джиму было сказано, что он не должен быть на вокзале, по соображениям конспирации. Он ничего против этого не имел.
В вагоне-ресторане Эдда спросила полбутылки шампанского. Соседи на неё смотрели не без удивления. Она отвечала гордым вызывающим взглядом: «Да, пью одна шампанское, я так привыкла!» Шелль не сказал, оплачиваются ли отдельно её расходы или идут в счет пяти тысяч; она забыла спросить; все же решила жить «хорошо»«: скупа не была даже тогда, когда платила за себя сама. Затем в купе пробовала написать элегию: «Прощание». Но вагон очень трясло. Она спрятала тетрадку и открыла роман Сартра.
Было, однако, темное пятно: переход через Железный занавес, разговор с советским полковником.
Отправилась она к нему на третий день с мучительным волнением, — подходя к рубежу, испытывала такое чувство, точно в самом деле сейчас покажется какой-то занавес. На столбе была надпись черными, точно гробовыми, буквами: «Achtung! Sie verlassen nach 80 m. West Berlin». ещё дальше была другая по-английски: «You are now leaving British Sector». Она довольно долго жила прежде в Берлине и эти надписи видела не раз, всегда с чувством легкой тревоги, хотя в ту пору в восточный сектор ей ездить было незачем.
Прием был любезный.
Бумаги, доставленные Эддой, оказались необыкновенно важными. Полковник тотчас переслал их в Москву. После первого же ознакомления с ними начальство выразило ему благодарность. Как всегда, выразило её не слишком горячо, сказало, что бумаги будут тщательно изучены, но он видел, что от свалившегося клада там в восторге.
