хорошая, быстрая, никаких достоинств и дарований от человека не требовавшая: революция. Но её в наше время монополизировали коммунисты, а я их ненавижу. Теперь мне делать нечего.
— У вас есть, однако, интересное дело.
— Вы его считаете интересным? Правда, вы в нем, так сказать, поэт. Странно: в разведке трудно не стать циником и мизантропом, а вы циник и мизантроп лишь в меру, в очень небольшую меру.
— Я даже совсем не циник и не мизантроп.
— И ещё удивительно: вы не болтун. Как ни странно, у нас огромное множество болтунов.
— Это, к сожалению, верно, — сказал полковник. «Ты первый», — подумал он. — Так, так... Я надеюсь, что на службу к нашим противникам вы ни в коем случае не пойдете?
— В этом вы можете быть совершенно уверены. Кажется, какой-то из английских королей шантажировал папу Александра тем, что грозил принять мусульманскую веру. Я в большевистскую веру не перейду. Если во мне есть хоть что-либо подлинное, то это ненависть к ней... ещё не знаю, что буду делать. Теперь самая опасная из профессий это быть летчиком, пробующим новые аэропланы.
«Ох, вечно рисуется! И храбростью, и цитатами», — с досадой подумал полковник.
— Сильные страсти исчезают у людей с годами или, так сказать, приходят в коллоидное состояние, — сказал он, и в его тоне скользнула насмешка.
— Да, вы правы. Я не так стар, как вы, но тоже не молод, и мне надоело рисковать жизнью. А от всего связанного с политикой я буду всячески сторониться. Мне нынешнее положение в мире напоминает тот бессмысленный хаос, который бывает в конце комических фильмов, когда все куда-то бегут, кого-то толкают, что-то опрокидывают. Публика хохочет, хотя смешного ровно ничего нет. Так теперь и в мире.
— Не вижу этого. А смешного действительно мало... Так вы выходите в отставку? Собственно, женитьба для отставки не причина.
— Я женился на барышне, у которой нет ни души родных, и я её надолго оставлять не могу. Вы, конечно, предположили, что она богата. У неё нет ни гроша.
— Но если вы небогаты, то тем более зачем же вам покидать службу и возвращать мне аванс? Я думал всё-таки, что вы любите наше ремесло.
— Терпеть не могу.
— Да, вы мне это сказали. Но люди часто так говорят. Спросите знаменитых писателей, журналистов, политических деятелей. Они вам скажут, что проклинают день и час, когда избрали свое занятие.
— Не все. Людовик XIV говорил: «Mon délicieux metier de Roy...[78]» Вы служите своей стране, а я служил тем, кто больше давал.
— Вы слишком часто говорите такие вещи, для того чтобы они были правдой. Полной правдой ... А я и в разведке знавал бессребреников.
— Вам, значит, повезло, я таких ни в каком деле не знал. Во всяком случае я сам отнюдь не бессребреник. Я люблю то, что дают деньги: «красивую жизнь», как часто иронизируют. Вернее, не столь люблю красивую, сколь ненавижу некрасивую, жизнь бедняков. Большевики, быть может, и погибнут оттого, что они дают своим людям мало красивой жизни. По-моему, вам следовало бы тратить миллиарды на подкуп государственных людей во враждебных государствах, это было бы далеко не самым непроизводительным из ваших расходов.
— Так и воевать было бы легко: подкупили вражеского главнокомандующего, вот победа и обеспечена, правда? Только я таких случаев в военной истории что-то не помню, — ответил полковник. «Он и в разведку, верно, пошел отчасти для красивой жизни. И наружность у него такая. Кажется, во французской армии при каком-то из Людовиков был установлен приз за воинственную наружность. Я ему присудил бы, и он был бы очень доволен. Будь он среднего роста, вся его жизнь, быть может, сложилась бы иначе. О таких, как он, говорят: «похож на хищную птицу». На птицу нисколько не похож, а что-то хищное в его наружности есть, особенно в профиль». — Вы не очень понятный мне человек.
— Ничего непонятного. Я человек без рода и племени, вечный повсеместный «sale étranger[79]». И вдобавок предельный эгоист, «со всех сторон окруженный самим собой», как говорил Тургенев. Точнее я был таким. А выбор ведь у нас почти у всех ограниченный. Когда человек молод, его жизнь чаще всего отравляет бедность. Когда он стар, ему нет большой радости и от денег. А у меня вкусы менялись. Ребенком я мечтал о том, чтобы стать приказчиком в кондитерской, потом хотел стать. шофером, ещё позднее военным. Теперь же мечтаю о тихой спокойной жизни.
— Да уж будто вы вправду к нашему делу не вернетесь? Французы говорят: «кто пил, тот и будет пить».
— Нет, я рецидивистом не стану. Я боксер-тяжеловес, достигший предельного возраста.
— Да им-то, верно, до самой смерти по ночам снится ринг.
— Однако они на ринг не возвращаются.
— Чем же вы думаете заняться?
— Праздностью. Это самое лучшее занятие.
— Недурное, — сказал неуверенно полковник, вспомнив о своем доме в Коннектикуте. — Куда же вы теперь собираетесь с женой?
— Поселимся где-нибудь в Италии, — ответил Шелль. Ему не хотелось сообщать о покупке виллы.
— Тут на море есть чудесные уголки и недорогие.
— Может быть, и тут. Хотя я не люблю моря. Несмотря на мою любовь к авантюрам, я ни одного романа Конрада дочитать не мог. Буду читать книги, мемуары, биографии, это мое любимое чтение. Немного любознательности у меня все же ещё осталось. Когда я был мальчиком, чуть не плакал, что не видел и никогда не увижу Наполеона! — сказал он, засмеявшись. — Так получите деньги.
— Спасибо, — сказал полковник, бегло взглянув на чек. «Надеюсь, что с покрытием». — Я очень сожалею. Добавлю, что в подобных обстоятельствах не все вернули бы аванс. Очень ценю.
Они помолчали, с любопытством глядя друг на друга. Взгляд полковника снова остановился на руках Шелля. «Всё-таки это руки убийцы», — подумал полковник. «Верно больше никогда в жизни его не встречу, — с неожиданным сожалением подумал Шелль. — А наш разговор с ним — вроде тех, какими часто заканчиваются детективные романы: гениальный сыщик после поимки преступника «за бутылкой вина» рассказывает своему другу, как он все раскрыл. А то читатель романа и не понял бы. Если же рассказать раньше, то пропал бы эффект».
— Не знаю, удастся ли это, но я хотел бы остаток жизни прожить просто
