вас служить, до свидания», да? Моя милая, твоя неопытность просто умилительна! Знаю, что ты любишь играть жизнью и не боишься смерти. Но всему есть пределы. От них так не уходят! Они могут отпустить тебя, если повести дело с умом. Однако уйти самовольно!.. Мне тебя жалко. Он, конечно, подумает, что ты перешла к американцам! Я не буду удивлен, если тебя найдут на дне Большого канала.
— Ты что, шутишь?
— Я говорю самым серьезным образом! Я тебя предупреждаю, что работать с полковником опасно. Он страшный человек... Так лейтенант приезжает завтра? Ты говоришь, он порвал с американцами?
— Решил порвать. Пока он получил месячный отпуск. Он два года не брал отпуска.
Шелль не мог понять, зачем приезжает лейтенант. «Или он в самом деле в неё влюбился? А если нет, то, значит, американцы решили её использовать и для другого? Тогда это для неё действительно опасно».
— Ты должна уйти от полковника, но непременно по-хорошему.
— Как же это сделать? Что мне делать вообще? Если ты говоришь правду... Может быть, ты просто хочешь меня сплавить?
— Зачем мне тебя сплавлять? Напротив, я очень по тебе тосковал. Хотел бы, чтобы ты здесь осталась. Мало того, я достал бы для тебя здесь работу у моего филиппинца.
— Поэтому ты меня спрашивал об испанском языке? Ты хочешь меня определить к нему в секретарши? В секретарши я не пойду, это мне неинтересно.
— Нет, я хочу найти тебе роль в его празднике. Очень хорошую роль. Ты будешь ещё ready-to-kill-ьнее[71], чем всегда. Платье мы тебе закажем, и после спектакля оно тебе останется. Очень дорогое платье!
— Это уже много интереснее.
— Платье надо заказать в Берлине. В Париж тебе возвращаться нельзя, а здесь в Венеции не достанешь. Тебе он хорошо заплатит, не то что мне.
— Это страшно важно!
— Но для этого совершенно необходимо, чтобы ты ликвидировала все свои дела с полковником, уж если ты на это решилась. На празднике будут тысячи людей, а среди них, разумеется, будут советские агенты. Я не хочу, чтобы тебя закололи вообще, а во дворце моего патрона в частности. Ты должна сейчас же уехать в Берлин. Я объясню тебе, как с ним надо говорить. Постарайся, чтобы он на тебя плюнул.
— Спасибо.
— Ты могла бы, например, ему сказать, что американец тебя разлюбил.
— Я никогда ему не скажу такой чепухи! Да он этому и не поверил бы.
— Это будет довольно сложно, — сказал Шелль, не слушая. — Нет, ты пока объяснишь ему, что твой лейтенант получил отпуск на месяц. Если он удивится, что дали такой длинный, объясни, что он два года отпуска не брал. Если он пожелает, чтобы лейтенант вернулся раньше, скажи, что это могло бы вызвать подозрения у его начальства: люди добровольно своих отпусков не сокращают. Тогда полковник даст отпуск и тебе. Лейтенанту же вели, чтобы он пока, избави Бог, не порывал отношений с начальством. Затем либо твоя страстная любовь к лейтенанту кончится, — а то его любовь к тебе, — вставил Шелль, — либо его куда-нибудь переведут. В обоих случаях полковник на тебя плюнет. Что и требовалось доказать. Главное, это что делать теперь? Я по долгому опыту заглядываю в будущее не дальше чем на несколько недель. Теперь ты, значит, должна расстаться с ним в добрых отношениях. После этого приезжай сюда. К самому празднику, чтобы не возбуждать толков. Твой американец может сидеть здесь или уехать куда ему угодно. А мой патрон даст тебе денег.
— Много ли ещё даст? Если он так богат, то почему его девчонка одета как народная учительница в Эстонии?
— Этого я знать не могу, — ответил Шелль с досадой. («В самом деле, пора одеть Наташу как следует!» — подумал он.) — Вот что, предоставь твое дело мне. Я найду тебе хорошую роль, это требует дипломатической подготовки с патроном. Но в принципе ты можешь считать, что роль у тебя есть. И оклад будет не меньше двух тысяч долларов!
— С авансом?— спросила Эдда, на которую эта цифра произвела сильное впечатление.
— Я тебе устрою и аванс. При непременном условии, что ты получишь отпускную у полковника.
— Будем говорить точно. Значит, аванс я получу до отпускной? Иначе мне в Берлин поехать и не на что. Какой аванс?
— Не менее тысячи долларов.
— Кроме твоих пятисот?
— Хорошо. Настойчиво советую тебе уехать в Берлин тотчас. Разговор с полковником потребует времени, у него и аудиенцию получить не так просто.
— Что-то ты очень спешишь! Тотчас я уехать не могу, ведь Джим приезжает только завтра. Мы должны немного и отдохнуть в Венеции после всего того, что было.
— Но тогда ты не успеешь сшить себе платье в Берлине.
— Как же я могу шить платье, если я ещё не знаю, какая у меня роль? И на какие деньги я его буду шить?
— Я пришлю тебе рисунок. Деньги на платье мы переведем в Берлин, как только ты будешь знать точно, сколько все будет стоить. Ты будешь знатной венецианской дамой , на платье мы денег не пожалеем, и оно, повторяю, тебе останется.
— Что я буду потом делать с платьем знатной венецианской дамы?
— Переделаешь, кохана, или продашь.
— Никто не купит. Разве сделать с кружевами? Я видела в одном магазине на Курфюрстендамм чудные кружева. Но это очень дорого.
— Непременно сделай с кружевами.
— Это все надо обдумать. Давай пообедаем завтра втроем с Джимом, я вас познакомлю и мы все обсудим.
— Ты с ума сошла! Я и то дрожу, что нас здесь увидят, — сказал Шелль. — На наше счастье, сейчас как будто подозрительных людей здесь нет. Но мы никак не можем встречаться дальше, да ещё с Джимом. Это было бы очень опасно и для вас, и для меня.
— Я что-то не понимаю. Почему опасно? Джим теперь наш, мы все трое служим одному делу. Как же мы можем тебя скомпрометировать или ты нас?
— Ты, очевидно, забываешь, что и у американцев тоже есть разведка, и даже очень недурная. У них агенты везде, вполне возможно, что они уже и здесь за нами следят. — Эдда побледнела. — Даже наверное следят: шутка ли сказать, американский офицер, ведающий печью в Роканкуре! Тебе надо немедленно уехать и по
