Англией и вообще западным миром, – а ведь он хотел видеть в нем союзника. Но разве не получился бы этот результат и в том случае, если бы он ограничился лишением гражданских прав 500 000 евреев, поскольку они были своим родственникам и друзьям куда ближе, чем все многие миллионы русских буржуев и кулаков? И чего приходилось ожидать, если антипацифистский радикализм этого воззвания не был просто угрожающим жестом, а выражал волю к большой войне?
Поэтому ретроспективно приходится признать лучшим решение Па-пена, которое не исключало возможность гражданской войны против обеих крайностей, но и не вело с необходимостью к этой войне. С другой стороны, следует задуматься и о том, что гражданская война, если бы до нее дошло дело, легко могла иметь следствием раздел Германии. Франция не стала бы спокойно ждать у своих границ, угрожай коммунисты захватить власть в Берлине, а Советская армия в конце первой пятилетки была в самом деле в состоянии "растоптать Польшу как былинку"27 и продвинуться по крайней мере до Эльбы. Германия по-прежнему оставалась сильнейшей индустриальной державой континента, и если Европе предстояло самоутвердиться в качестве равноправной мировой силы, то Германия непременно должна была стать ядром новых "Соединенных штатов"; но, при ее тогдашней военной слабости, любые выходящие из обычных рамок события на ее территории тут же вызывали со стороны соседей серьезнейшие меры предосторожности. А соседи были столь же бур.жу-азнылш, как она сама: угроза прихода к власти коммунистов гораздо скорее вызвала бы вторжение с их стороны, чем захват власти со стороны НСНРП. Но перед угрозой раздела Германии, стань она реальной, подавляющее большинство немцев, несомненно, предпочло бы войну гражданской войне.
Поэтому на вопрос, поставленный в начале28, нет однозначного ответа. Когда во всем винят интриги, это тоже не вовсе лишено основания: Шлейхер сделал своего друга "Францика" рейхсканцлером, хотя считал его "шляпой, а не головой"2'; сам же он имел слишком оптимистически-военный склад ума, чтобы быть значительным политиком. Самое лучшее впечатление среди политиков последних Веймарских лет производят Брюнинг и старик Гинденбург. Но даже если бы все участники событий были выдающимися государственными мужами и понимали бы почти столько же, сколько способны понять их потомки, им пришлось бы серьезно принять во внимание альтернативу, на которую дал свое согласие Гинденбург, когда Шлейхер 28 января опять пытался возложить на него ту же непосильную ответственность, что и Папен 2 декабря, ответственность за возможную гражданскую войну. Он больше не мешал Гитлеру, поскольку казалось, что тот выполняет требование от 24 ноября, и, несмотря на далеко идущие оговорки, был готов к сотрудничеству с прочими созидательными силами. Одного Гинденбург, конечно, не учел: Муссолини в начале своего правления тоже сотрудничал с подобными силами. Если прав был Зиновьев, заметивший походя еще в 1922 году30, что Европа действительно вступила в эпоху фашизма, то Гитлер неизбежно должен был прийти к единоличному господству еще быстрее и радикальнее, чем Муссолини, и тогда ему не избежать было столкновения с государством, которое стремилось приблизить эпоху мировой пролетарской революции.
Теперь в Европе противостояли друг другу два больших идеологических государства, действия которых определялись, в конечном счете, трактовкой бывшего и будущего хода мировой истории и смысла человеческой жизни. Упреки, которые они бросали друг другу, имели почти всегда преувеличенную и пропагандистскую форму, но покоились на реапьных обстоятельствах, воспламенявших массовые страсти по обе стороны баррикад. Оба государства имели по всему континенту и за его пределами идеологических союзников: Советский Союз – коммунистические партии, Германия – куда менее однозначно – по большей части еще совсем небольшие фашистские движения и потенциально – фашистский режим в Италии. Обе страны были, конечно, вплетены в целую сеть связей и обстоятельств, и еще долгие годы могло казаться, что отношения между Германией и Советским Союзом, или же между фашистскими движениями и коммунистическими режимами – второстепенная тема мировой истории. Но в конце концов эти отношения оказались решающим противоречием, которое определило судьбы мира в куда большей степени, чем, например, война между Японией и Китаем, захват Италией Эфиопии или усилия Рузвельта по возвращению США в мировую политику.
III. Враждебные идеологические государства в период мира 1933-1941 гг.
I. Национал-социалистская Германия и коммунистический Советский Союз в 1933-34гг
То, как быстро Германия после захвата власти Гитлером превратилась в национал-социалистское государство, многие современники этого события внутри страны и за рубежом переживали с безудержным удивлением. Большевики, правда, фактически также весьма оперативно устранили с политической арены прочие социалистические партии, однако их формальное запрещение произошло лишь в 1921 году. Муссолини только в силу чрезвычайных событий (в частности – кризиса, вызванного убийством Маттеотти) лишь через четыре года после марша на Рим был принужден покончить с другими партиями. Однако в Германии процесс захвата власти одной единственной партией завершился уже 14 июля 1933 года вместе с принятием соответствующего законодательного акта, а именно "Закона против образования новых партий". И речь при этом шла не просто о внешнем подавлении. В каждой из партий, и в НННП (DNVP), выказывалось недовольство и даже оказывалось сопротивление. Однако во вссех партиях и даже в Социал-демократической партии Германии не только ширилось разочарование, но и наблюдалась готовность к участию в работе по созданию народной общност и росло понимание собственных упущений и ошибок в период Веймарской Республики.' Поведение руководства и рядовых членов партий центра и остатков либеральных партий, а также католической и протестантской церкви, видимо, оправдывают то предположение, что подчинение нацистской политике не требовало особых мер принуждения недовольных, ведь уже и раньше проявлялась определенная склонность к достижению такого согласия, хотя нарастающий натиск национал-социалистической революции вызывал все новые волны сопротивления. Даже для коммунистов месяцы после 30 января были ознаменованы не только внешним преследованием, но и внутреннем смятением и беспомощностью, которые были порождены не только неожиданной жесткостью посыпавшихся на партию ударов. Воспоминания Герберта Венера дают наглядный пример этого смятения и распространившейся среди функционеров и членов партии склонности к тому, чтобы сложить оружие или даже полностью капитулировать. Массы лишившихся иллюзий партийцев устремились в НСНРП и СА – два когда-то особенно радикальных функционера опубликовали брошюру с названием "От советской звезды к свастике через концентрационный лагерь", много высших функционеров активно сотрудничали с гестапо. 2 Эрнст Тельман был арестован, и довольно скоро поползли слухи, что он был предан одним своим самим близким соратником. Рабочий-поэт Макс Бартель, который на протяжении лет был близким другом и соратником Вилли Мюнценберга и с 1923 года входил в СДПГ, опубликовал
