Англия и США. Пакты о ненападении с Польшей и Францией еще не означали принципиального изменения этой линии, однако после прихода Гитлера к власти очень скоро меняется сам тон советской прессы, а министр" иностранных дел Максим Литвинов становится главным поборником, – если не сказать провозвестником, -той новой про-западной линии, которая способствовала союзу с антиревизионистскими державами и своей кульминацией имела вхождение Советского Союза в Лигу Наций, довольно долго рассматривавшуюся как объединение антисоветских поджигателей войны. Не было заметно никакого сопротивления этого повороту, ибо он фактически назрел, и уже как нечто очевидное расценивалось заявление Сталина, будто "его политика ориентируется на СССР и только на СССР".17 Если Советский Союз не являлся рядовым государством, как, видимо, неизменно полагал Сталин, то речь здесь шла не просто о национализме. Можно было бы сослаться на Ленина, который призвал к тому, чтобы воспользоваться расколом и трудностями в стане империалистического врага. Кроме того, Сталин не устанавливал безусловных приоритетов и не стремился полностью разрывать связи с Германией. " С другой стороны, во Франции и особенно в Германии еще живо ощущалось недоверие по отношению к СССР.
Самое существенное изменение ситуации было связано с успешным проведением ленинского плана, в соответствии с которым коммунизм должен заняться электрификацией (то есть индустриализацией) страны. Триумфальные сообщения о завершении строительства грандиозных промышленных объектов и открытки с видами гигантов пятилетнего плана (например, тракторный завод в Сталинграде, Магнитогорский металлургический комбинат, архангельская лесопильня "Молотов", химический комбинат в Сталинске, днепропетровские домны) первоначально встретили на Западе весьма скептическое отношение. Не было недостатка в ощущении того, что все эти чудеса современной техники в значительной своей части должны были создаваться за счет принудительного труда сотен тысяч высланных кулаков, голода всего населения и мучительной
смерти многих миллионов крестьян, что польза от Беломорско-Балтийского канала и даже Днепрогэса была не совсем очевидна. Особенно мрачным и тяжелым выдался в СССР 1932 год. Предположительно и самоубийство жены Сталина Надежды Аллилуевой следует рассматривать в этой связи. В партии подняли голову оппозиционные движения, которые видели в Сталине причину роковых событий. Были ли адекватными такие крайние меры, как, например, закон о "защите собственности государственных предприятий и колхозов", который за самые незначительные кражи предусматривал смертную казнь? Аналогично обстояло дело и с введением в 1932 году внутренних паспортов, которые создавали новое, невиданное в Западной Европе неравенство, поскольку колхозники не получили никаких паспортов и тем самым подобно их предкам оказались прикрепленными к земле. Все это как-то компенсировалось возрождением национальных чувств и гордости за русскую историю, которое началось уже в 1930 году, – с письма Сталина Демьяну Бедному. Этому пролетарскому поэту Сталин с. упреком приписывал, будто в его стихотворениях прошлое России представало в виде "сосуда смрада и нечистот". " Немного позднее марксистский способ рассмотрения ведущего историка Покровского сменился более позитивными оценками прошлого России, положительным отзывами о деятельности некоторых царей и полководцев. Ранее преследуемые понятия переживали ренессанс. В июне 1934 года выходит закон об "измене Родине", угрожавший смертной казнью за попытку покинуть Советский Союз, предусматривающий отправку в лагерь всех членов семьи предателя даже и в том случае, если они не имели никакого понятия о его планах[20].
То, что разворачивалось в Советском Союзе, являло собой индустриализацию в условиях военного времени на базе учения, которое назвали марксистским. Как в отношении сопровождавшего ее насилия, так и в ее стремительности она представляла собой разительную противоположность индустриальной революции, которая – первоначально в Англии, а затем и в остальных странах Европы – разворачивалась в течении долгих десятилетий. Поскольку приоритет по необходимости отдавался вложениям в тяжелую промышленность, что позволило территориально величайшему государству в мире обеспечить себе колоссальный потенциал вооружения, – на всем Западе это вызывало опасения и страхи. Вместе с тем, некоторые интеллектуалы смотрели на него с симпатией, критикуя декаданс, отчуждение и воинственность, свойственную западным странам. Сидни и Беатриса Вебб в одной из своих книг писали о Советском Союзе как о "новой цивилизации", а Бернард Шоу, вернувшись из Москвы в Лондон, полагал, что из "страны надежды" вернулся в "регион мировой безнадежности".21
Итак, одни говорили о стране государственного рабства и нового-старого деспотизма, а другие – о совершенно новом этосе русских рабочих, которые "ожидали от своего труда чего-то лучшего и более грандиозного, за деньги недостижимого".22 В одном оба эти взгляда были едины: подобной индустриализации в мире еще не происходило.
Когда в 1933 году удалось собрать хороший урожай, и люди впервые смогли вздохнуть более свободно, Сталин на XVII партийном "съезде победителей" мог подвести итог успешных свершений, который решительно подтверждал то, во что еще не до конца поверили в мире. Еще в январе 1933 года им были обнародованы "результаты выполнения первого пятилетнего плана": "У нас не было металлургической промышленности, основы индустриализации страны, теперь мы ее имеем. У нас не было тракторной отрасли, теперь она у нас есть. У нас не было тяжелого машиностроения, теперь оно у нас есть. У нас не было самолетной индустрии, теперь мы ее имеем. Все это привело к тому, что из аграрной страны мы стали страной индустриальной".23 Далее он привел цифры, которые должны были доказать, что в сравнении с 1913 Советский Союз годом учетверил объемы промышленного производства, в то время как США и Франция остались на том же уровне, а Англия как и Германия даже не достигли уровня довоенного.
Как бы не были сомнительны эти цифры в отдельных аспектах, все-таки мало кто сомневался в том, что в одночасье возникла новая великая индустриальная держава, которая в своем развитии не зависела от подверженных кризисам и, следовательно, взаимно уравновешивающих связей мировой экономики и именно поэтому стояла на пути к тому, чтобы в политическом и военном отношении стать мировой державой. "Политический завет" Гитлера, "Майн Кампф", – вопреки всем заверениям тогдашней коммунистической прессы, будто бы СССР уже является мировой державой, – в реальности даже еще 1926 году не считал ее таковой и имел под собой солидный фундамент. Однако теперь этот гитлеровский концепт казался устаревшим, и имелись все основания для опасений, что Германия будет все больше отставать в военной области. Если даже Сталин, возможно, и не реагировал на речь Гитлера от 27 января 1932 года, когда выступал со своим цифровым отчетом перед съездом партии, тем не менее в пассажах, касавшихся теории высших и низших рас, он непосредственно отвечал Гитлеру. "Как известно, древний Рим смотрел на предков сегодняшних немцев и французов примерно так же, как теперь представители "высшей" расы смотрят на славянские племена
