этот момент в подвал вбежал воин-каньяри. Увидев, что делает Золотой Лук, он оттолкнул его и выдернул проклятую железку, а потом замахнулся ей на Золотого Лука:
-- Хватит! -- крикнул он в гневе. -- Кончайте это палачество! Надо вам убить этих людей -- убейте, но хватит над ними издеваться!
-- Стой! -- властно крикнул Дэниэл. -- Альпако, ты что, с ума сошёл?
-- Это вы тут все с ума посходили. Инки причинили моему народу немало зла -- но ни тебе, Дэниэл, и Золотому Луку они зла не причинили. Тем не менее, мне тошно смотреть на изувеченные обрубки, которые ещё утром были здоровыми людьми, вы же этим наслаждаетесь!
-- И ты пришёл только для того, чтобы сообщить мне это? -- холодно ответил Дэниэл.
-- Нет, не совсем... Розенхилл и Жёлтый Лист срочно вызывают тебя в Куско. Со всеми воинами.
-- Да что случилось-то?
-- Разногласия у них между собой... Из-за чего -- мне не сказали.
-- Понятно. Не твой уровень. Ну что же, если так, то, пожалуй, пленников и в самом деле нужно убить. Не тащить же их обратно, в самом деле? Не хочешь убить этого? Ведь для него это, по сути, милосердие...
Альпако посмотрел на распростёртого Асеро, не зная, как на это реагировать от неожиданности. Странное дело: большую часть своей коротенькой жизни юноша-каньяри мечтал убить Первого Инку, и вот, когда, наконец, такой шанс представился, у него не поднималась рука.
В первый момент его просто смутила седина Асеро. В его народе старческие седины было принято уважать. Хотя умом он понимал, что седины -- это результат перенесённых страданий, но и к страданиям Альпако привык относиться с уважением.
Когда-то, ещё мальчиком, Альпако вместе с другими школьникам ездил в Уничтоженный Айлью -- селение, когда-то почти поголовно вырезанное во время войны, а потом было превращено в мемориал, и школьников время от времени возили туда, чтобы объяснить, как ужасна война и каким страшным преступлением является убийство мирных жителей. Там были картинки с изображением женщин, детей и стариков, которые молили о пощаде, но каньяри всё равно их убивали. Были и те, кто не молил, а бросал проклятья убийцам. А кто-то лежал уже мёртвый... Тогда мальчиком Альпако не мог во всё это поверить. Ведь его соплеменники -- это гордые и благородные воины, а такие не могут убивать беззащитных.
Потом он и вовсе услышал шёпотом передаваемую историю, будто бы Первый Инка сам приказал уничтожить селение, приказав своим воинам переодеться в каньяри. А сделал он это якобы затем, чтобы уничтожить людей, которые были свидетелями его детства. Ведь они-то понимали, что тот в детстве был самым обычным мальчиком, к тому же грубым и жестоким. Да ещё и попутно надо было оклеветать каньяри, развязать войну, прославиться на ней и быть избранным на престол. Альпако свято верил в это, не задаваясь никакими вопросами, не видя нелогичностей (ведь селение было уничтожено не в самом начале войны, тем более что она и началась не с него). Но сегодня его соплеменники и в самом деле избивали и убивали беззащитных, бесчестили женщин. К тому же хоть он и был уязвлён "несправедливостью" инков к своему народу, но жестокость была ему противна. Он мечтал убивать в бою, но не мог решиться убить уже полумёртвого. Или, может, начинал терять чувство собственной правоты? Во всяком случае, он предпочёл солгать, нежели вонзить сталь в беззащитную плоть.
-- Кажется, он уже мёртв, -- пробормотал он наконец.
-- Мёртв? -- переспросил Дэниэл. -- Ну и чёрт с ним. Тогда пошли отсюда.
Золотому Луку хотелось ещё напоследок поиздеваться над мёртвым Асеро, но время поджимало, и ему со скрипом пришлось подчиниться.
Для Зари это день начался, в общем-то, буднично. Воспользовавшись отсутствием Уайна, к Заре с утра забежала мать, как она говорила, "повидаться с внуками". Она развела бурную деятельность по готовке и уборке, высказала Заре ряд замечаний на тему недостаточной чистоты в жилище и вообще хозяйственности, а потом стала жаловаться на жизнь вообще:
-- Вы с Уайном не понимаете, какая у меня жизнь тяжёлая. От меня муж ушёл, я потом одна за своими стариками ухаживала, а это куда тяжелее, чем за малолетними. За маленьким ребёнком и какашки помыть приятно. Да и капризничают старики больше детей. Вот у тебя никогда особых проблем не было, жизнь была слишком лёгкая, оттого и не понимаешь. Вообще ты всю свою жизнь думала только о себе, жила для себя, а вот настоящего горя ты не знаешь!
Выслушивая это с хмурым видом, Заря думала, что сказала бы её мать, если бы знала про её настоящую жизнь... Знала бы о трудностях и рисках, связанных с работой в Службе Безопасности, о телесных и душевных муках, которые пришлось пережить после того, как над ней надругались, о страхе попасть в Испании в руки инквизиции... Стала бы тогда мать больше уважать её? Нет, точно не стала бы -- ведь про то, что Заря любила Уайна и горевала от известия о его мнимой смерти, Уака вполне себе знала, но почему-то за "настоящее" горе не посчитала. Ребёнком Заря тоже часто слышала от матери попрёки в незнании горя и проблем, мол, настоящие горе и проблемы начнутся только тогда, когда выносит и родит младенца. Тогда Заря всерьёз страдала, что до этого момента ещё несколько лет, в течение которых мать не будет её уважать, да и самой себя ей, "не знающей трудностей", уважать будет можно лишь весьма условно. Теперь, когда Заря сама стала матерью, у её матери появилась новая тема -- "старики". "Мол, пока не поухаживаешь за больными стариками -- ты неполноценна, реальной жизни и реальных проблем не знаешь". А случись Заре поухаживать -- мать мигом бы придумала что-то третье, за отсутствием чего дочь можно не уважать. Да и вообще Заря почти привыкла, что для матери существовали только свои собственные проблемы, а даже их аналоги у других людей казались ей бледным и несущественными, ну а не-аналоги для неё вообще никак не воспринимаются.
Мать тем временем щебетала:
-- Ну, ты у меня просто чёрствая и неблагодарная по жизни, но муж у тебя вообще чудовище. Говоришь, говоришь ему, какой он и что не так делает, а он просто сидит, смотрит, и по глазам видно, как он меня ненавидит. Да, такие глаза могут быть только у человека, который убить может. Я ещё не знала тогда, что он
