— Сегодня! — проговорил Лейхтвейс. — Это мне только и нужно было знать. Господь вразумил тебя сказать мне правду. Довольно, я не брошу тебя вниз.
Он втащил обезумевшую от страха Лусиеллу внутрь помещения. Лусиелла подумала, что он развяжет ее и вернет ей свободу. Она уже рассчитывала, что сейчас же побежит к Илиасу Финкелю, чтобы предупредить его и мужа о грозящей опасности. Ей было жаль прибыльного дела, затеянного евреем, так как Илиас Финкель утверждал, что Батьяни, не задумываясь, уплатит за жену разбойника тысяч двадцать гульденов. Старый жид говорил, что комендант Праги до безумия влюблен в Лору. Этому вполне можно было поверить, глядя на ангелоподобную красавицу. Жид обещал итальянцам половину суммы, а этого было более чем достаточно, чтобы им удалиться на родину и зажить там припеваючи. Но Лусиелле пришлось убедиться, что она ошиблась в расчете. Лейхтвейс и не думал развязывать ее. Правда, он освободил ее ноги, но подвел ее к столбу, который стоял посередине колокольни, и привязал ее к нему, дважды обмотав веревку кругом ее ног и шеи.
— Господи, спаси и помилуй! — простонала Лусиелла. — Неужели вы хотите предать меня голодной смерти? Ведь сюда по целым дням никто не заходит. Клянусь, что я не выдам вас, не расстрою ваших планов! Вы только отпустите меня! Освободите!
— Ты останешься жива, — ответил Лейхтвейс. — Я сам освобожу тебя, и притом немедленно, после того, как спасу мою Лору. Но если я опоздаю, если Илиас Финкель вместе с твоим мужем уже успели продать ее, то ты погибнешь и умрешь здесь с голода. Молись, Лусиелла, за мою жену. Твоя жизнь зависит от ее спасения. Молясь за нее — ты будешь тем самым молиться за себя.
Лейхтвейс отвернулся и быстро вышел. Лусиелла слышала его удаляющиеся шаги.
Глава 67
ВОЗМЕЗДИЕ
В одной из убогих комнат ветхого домика Илиаса Финкеля сидел он сам и Пьетро Ласкаре. На столе стояли остатки более чем скромного ужина, пузатая бутылка с водкой и два стакана. Пьетро Ласкаре все время усердно пил. Илиас Финкель встал со своего старого плетеного кресла, подошел к двери и прислушался, оттуда он направился к окну, выглянул на улицу, а затем с недовольным лицом обратился к итальянцу:
— Очень это странно, Пьетро, что твоя жена не возвращается. Ты вот сидишь, пьешь и не можешь оторваться от этой отвратительной водки, а до Лусиеллы тебе как будто и дела нет.
— Черт с ней, — проворчал Пьетро, который успел уже захмелеть, — какое мне дело до нее? Она вернется, будьте покойны. Ее никто не отнимет у меня, а если и отнимет, то живо бросит.
— А что если она ушла, чтобы выдать нашу тайну? — злобно проговорил Илиас Финкель, теребя свою жиденькую бородку. — Если она решила сама сделать дело с графом Батьяни? Я никому не доверяю и очень жалею, что выдал вам свою тайну, показав белокурую красавицу в моем погребе.
— Можешь не беспокоиться, — отозвался Пьетро, снова выпивая стакан водки, — она не выдаст, она баба верная и не предаст меня ни за какие деньги. Дело в том, что здесь в Праге, в большом городе, она интересуется всяким пустяками. Она любопытна, как все женщины, и, вероятно, гуляет близ укреплений, где любуется пестрыми мундирами солдат. Все женщины одинаковы. Все они по мундирам с ума сходят.
Финкель немного успокоился, уселся в кресло и сделал глоток из своего стакана.
— Однако пора, — сказал он немного погодя. — Ты теперь же отправишься к графу Батьяни и пригласишь его прийти ко мне, если он хочет увидеть Лору фон Берген. Сам я, по некоторым причинам, не пойду туда. Ты скажешь страже, что принес важное известие, что ты жил в хижине на берегу реки и видел передвижение прусских войск, тебя сейчас же отведут к графу Батьяни. Когда ты с ним останешься с глазу на глаз, то стоит тебе произнести только «Лора фон Берген», и ты сам увидишь, что с этого влюбленного дурака не трудно будет содрать двадцать тысяч гульденов за женщину, за которой он гоняется уже несколько лет.
Пьетро Ласкаре встал.
— Э-ге-ге! — воскликнул Илиас Финкель. — Ты выпил лишнее и не сумеешь передать то, что нужно.
— Молчи, жид проклятый! — воскликнул итальянец. — Если я и выпил несколько рюмок, то это пустяки. Как только я выйду на свежий воздух, весь хмель и улетучится. Смею тебя уверить, что я приведу графа через час. Впрочем, он вряд ли согласится посетить тебя в твоем доме, находящемся в гетто. Он будет опасаться, что его узнают. И действительно, для графа Батьяни мало чести быть знакомым с Илиасам Финкелем.
— Болван ты и больше ничего, — злобно ответил Финкель. — Неужели ты думаешь, что я не имел этого в виду? Я устроил так, что коменданта никто не узнает и он, входя сюда, не обратит на себя внимание моих единоверцев.
С этими словами Финкель подошел к старому комоду и вынул из ящика завернутый в бумагу и завязанный шнурком узел.
— Вот возьми это с собой, Пьетро, — сказал он, передавая сверток итальянцу. — Я посылаю графу Батьяни шелковый кафтан и шапочку, какие носят евреи, а вместе с тем фальшивую рыжую бороду. Пусть он наденет все это на себя и придет ко мне один, без тебя. Иначе могут обратить внимание, что ты идешь с каким-то евреем.
— А мне куда деваться? — недоверчиво спросил Пьетро. — Ты, как видно, собираешься обмануть меня?
— Когда граф Батьяни войдет сюда, — продолжал Илиас Финкель, досадливо махнув рукой, — то ты последуешь за ним минут через пять или десять. Я оставлю дверь открытой, и когда я уже вместе с графом буду у нее, у графини, то и ты явись туда. Но предупреди коменданта, чтобы он принес с собой двадцать тысяч гульденов. Деньги должны быть уплачены наличными. Если у него их нет, пусть до поры до времени возьмет их из казенной кассы. Он знает, что спустя сутки сумеет вернуть их. Да, он это знает, отлично знает.
Илиас Финкель как-то странно ухмыльнулся. Пьетро в недоумении взглянул на него и пробормотал:
— Клянусь всеми святыми, ты опасный жид! Сдается мне, что не в первый раз ты делаешь дело с комендантом Праги, продавая ему эту красавицу, жену разбойника Лейхтвейса.
— Тебе-то что? — вспылил Финкель. — Иди и приведи знатного гостя. Через час настанет полночь, и когда часы пробьют двенадцать, Лора будет принадлежать графу Батьяни, а мы с тобой заработаем двадцать тысяч гульденов.
Итальянец закутался в свой плащ, взял сверток и вышел на улицу. Илиас Финкель запер за ним дверь и, усмехнувшись, пробормотал:
— Иди, иди, Пьетро. Ни одного крейцера ты не получишь из тех двадцати тысяч гульденов. Теперь ты у меня состоишь на посылках, потому что я сам не хочу показываться в Градшине, а когда исполнишь все, что нужно, то больше сюда уж не вернешься.
