пригорода, я пытаюсь вернуть Молли домой до комендантского часа, словно нам снова по шестнадцать лет.
Я ставлю Элиота Смита, потому что его песни навевают грусть и заставляют подумать о Лос-Анджелесе. Мне хочется, чтобы она туда не возвращалась.
– Боже, Сет, давай не будем так предаваться грусти, – говорит Молли и уменьшает звук.
– Я буду по тебе скучать. Все еще не знаю, как с этим справлюсь. Что делать, чтобы не скучать очень сильно?
Она гладит меня по шее.
– Это будет ужасно, – объявляет она.
Мне становится лучше от того, что она со мной соглашается. Пока она не добавляет:
– Может, это и не очень хорошая мысль.
Я напрягаюсь.
– Что именно?
– Пытаться… превратить это во что-то. Может, лучше оставить мечту, а не эмоционально изматывающий кошмар.
– Каким образом это будет лучше?
Я говорю слишком громко, я ошарашен. Молли отклоняется от меня, отодвигается поближе к дверце, словно удивлена.
– Мы только что прекрасно провели день. Может, нам следует…
Я останавливаюсь на обочине, включаю габаритные огни и поворачиваюсь, чтобы смотреть ей в лицо.
– Молли, почему ты это говоришь?
Она дышит часто и неровно, я знаю, что у нее может вот-вот начаться паническая атака. Мне хочется обнять ее, физически выдавить из нее беспокойство, но нас разделяет консоль, и мы оба пристегнуты ремнями безопасности.
– Я все испорчу, Сет, – говорит она. – Я знаю себя. Испугаюсь и принесу тебе боль, и затем ты поймешь, что не можешь быть со мной, а я буду скучать по тебе весь остаток своей жизни.
– Малыш, ты на самом деле так думаешь? – мягко спрашиваю я.
– Да! Я с большими странностями, Сет. Ты просто не представляешь, с какими.
Я хрипло смеюсь, хотя мне мешает комок в горле.
– На самом деле представляю. Я в любом случае тебя хочу.
Она молчит.
– Я хочу тебя двадцать лет. Ты знаешь об этом?
Она хлюпает носом.
– Да. И я тоже.
– Я знаю, что у тебя есть свои тараканы, они есть и у меня. И я знаю, что на расстоянии нам будет нелегко. Но мы должны попробовать. В противном случае это будет такая утрата.
– Хорошо, – шепчет она. Слово звучит почти как рыдание. Это словно удар в живот.
Я тянусь к ней и крепко прижимаю к себе, к своему боку. Молли опускает голову мне на плечо. В зеркале заднего вида я вижу серебристые следы слез у нее на щеках.
Я должен как-то убрать эти слезы. Мы слишком многое сделали за этот день, чтобы грустить. И это не обсуждается.
– У меня есть мысль, – говорю я.
– Да?
– А что, если ты не полетишь завтра в Лос-Анджелес?
– Я не могу остаться, Сет. Я уже готова убить свою мать. Я на грани.
– А что, если мы уедем вместе? Мы можем полететь в Чикаго и поехать в мой домик на озере. Мы вдвоем. Проведем вместе неделю. Будем строить планы. Поразмыслим, как нам реально быть.
– Ты серьезно?
– Очень серьезно.
– А что ты скажешь своей семье?
– Что мне нужно решить вопрос с девушкой.
Я задерживаю дыхание.
– Мне нужно вернуться в Лос-Анджелес в субботу после полудня, – медленно произносит она. – Знаешь что? А пошло оно все… Это лучше, чем ничего. Я поищу билеты.
– Ура!
Я снова выезжаю на дорогу, а Молли хватает телефон и просматривает, какие есть рейсы на Чикаго. Она успевает купить билеты до того, как мы доезжаем до моста, перекинутого на остров. Ей приходится напомнить мне, что не надо превышать лимит скорости, потому что от радости у меня произошел такой выброс адреналина в кровь, что я случайно повышаю скорость до пятидесяти миль в час в зоне, где допустимо не больше двадцати пяти.
Мы целуемся в машине на подъездной дорожке к дому ее мамы.
Когда Молли выходит из машины, я выпрыгиваю вслед за ней и снова целую ее, на этот раз перед входной дверью.
По пути домой я пою в полный голос под радио.
Я слегка приплясываю, когда сообщаю родителям, что уеду раньше, чем планировал.
В половине девятого утра мы с Молли встречаемся у края тротуара перед терминалом отправления аэропорта.
– Ты уверен, что это хорошая мысль? – спрашивает у меня Дейв, останавливая машину. – Я знаю, что ты счастлив, но это как-то… – Он запинается, и я знаю, что он подыскивает слово подипломатичнее. – Внезапно.
Я вижу свою девушку, ее волосы блестят в утреннем свете, и не понимаю, как мой брат может считать, что это не начало сказки. Что еще это может быть?
Тем не менее его беспокойство обо мне кажется трогательным. В детстве он никогда не был заботливым старшим братом, не сдувал с меня пылинки, но, когда мне нужна помощь, никто не приходит быстрее и никто не бывает более боевитым и дерзким, защищая меня. Я люблю очень эмоционально, не скрывая своих чувств. Мой брат любит, выставив кулаки вперед.
– Уверен, – заявляю я ему. – Не беспокойся обо мне.
Он кивает и хлопает меня по плечу.
– Хорошо. Позвони маме, когда доберешься до места. Она будет беспокоиться.
– Обязательно. Спасибо, что подвез.
Я достаю чемодан из багажника, машу Дейву и только что не бегу к Молли.
– Доброе утро, красавица, – здороваюсь я, сгребаю ее в объятия и вдыхаю восхитительный аромат ее волос.
– Доброе утро, – отвечает она. Молли позволяет мне так стоять и тереться об ее волосы дольше, чем я ожидал.
Я трусь лицом о ее щеку, чтобы скрыть чистую радость и свою улыбку. Раз она вот так стоит в общественном месте, обнимаясь со мной, это значит, что я ей нравлюсь.
Знаю: она сказала, что любит меня. Возможно, это самое важное событие в моей взрослой жизни, но иногда привязанность и теплые чувства бывает так же трудно завоевать, как пылкость и страсть. Поэтому я ощущаю волну тепла от того, что Молли счастлива меня видеть. Я точно могу сказать, что счастлива. Она получает удовольствие от моей близости и моего общества.
За время моих многочисленных отношений я и забыл, что нравиться так же необходимо, как и любить.
Мы регистрируемся на рейс и сдаем багаж. Проходим досмотр, идем к нашему выходу на посадку, держась за руки, и тут Молли внезапно резко останавливается. Я чуть не падаю.
Я смотрю на нее. Она побледнела. Исчезла та легкость, тот свет, который она излучала тридцать пять секунд назад.
– Что случилось? – спрашиваю я.
– О, ничего. Просто… – Она показывает на очередь в кафе.
Там стоит отец Молли вместе с очень красивой рыжеволосой женщиной
