Общий ход рассуждений Даниила сходен с мыслями, высказанными Иосифом Волоцким в его послании к Третьякову. Но если там в пороке расточительства и других обвинялся Серапион, архиепископ Новгородский, то здесь мы находим признание наличия их в среде монашества вообще. В борьбе с этими пороками не могли помочь Даниилу ни его стремление заставить тщательно выполнять монахов устав Иосифа Волоцкого, запрещающий им владеть частной собственностью, ни усиление ряда строгостей (Даниил, например, запрещал монахам иметь даже свои собственные книги, что вызывало недовольство всей братии)[1313]. Ведь сам монастырь выступал в качестве крупного владельца богатств, в частности земель. Являясь защитником этой стяжательской практики монастырей, естественно, Даниил вынужден был смягчать свои нападки на вытекавшие из нее пороки монашеской жизни, против которых так пламенно выступал Вассиан Патрикеев.
Видным писателем-публицистом, горячим сторонником политики Василия III и иосифлянской идеологии был старец Псковского Елеазарова монастыря Филофей. Наиболее ранним из дошедших до нас сочинений Филофея является «Послание некоего старца в беде сущим»[1314]. Оно написано вскоре после присоединения Пскова к Москве (1510 г.). Филофей обращается в нем к тем опальным псковичам, кто рассчитывал на его заступничество перед великим князем. Зная по опыту событий 1510 г., что подобные слезные обращения к Василию III кончаются гневом великого князя, осторожный старец пускается в рассуждения о том, что-де все беды посланы богом за человеческие прегрешения: ведь миром управляет божий промысл. Поэтому надо смириться и молить бога, чтобы он избавил «от всех скорбей», а не вмешиваться в дела Провидения. Полная покорность воле великого князя — вот к чему фактически призывал Филофей[1315].
С посланием «В беде сущим» совпадает в значительной части послание опальному вельможе, сохранившееся в сборнике сочинений благовещенского протопопа Сильвестра. В. Малинин и Н. Н. Масленникова считают, что и это произведение целиком принадлежит Филофею. Однако, на наш взгляд, правы те исследователи, которые считают автором его Сильвестра[1316].
Первое послание псковскому дьяку М. Г. Мисюрю Мунехину Филофей написал по случаю мора, постигшего Псковскую землю в 1521 г. И здесь мы встречаемся со знакомым нам уже призывом к терпению («иже случаются нам прискорбная и тяжкая, но благодарно вся терпим»)[1317]. Все бедствия, постигающие людей, — результат вмешательства Провидения в судьбы человеческие. Мотив терпения характерен для иосифлянской публицистики.
Второе послание Мисюрю обычно датируется временем около 1521–1524 гг. Оно написано в ответ на просьбу этого дьяка истолковать «божественное писание». И в данном случае старец «схитрил». Он отлично знал, что в его беспокойное время иные толкователи писания легко попадались в руки иосифлянских блюстителей чистоты правоверия. Поэтому он пустился в рассуждения об ограниченности человеческих знаний и о том, что нужно не мудрствовать, а слепо верить в «Слово божие».
Послание «К некоему вельможе, в мире живущему» (около 1524 г.) направлено против мудрствующих астрологов и астрономов, и в первую очередь против Николая Немчина, предсказывавшего в 1524 г. всемирный потоп[1318].
Не вполне ясна датировка послания Филофея, адресованного Василию III. Малинин считает, что оно написано около 1510–1511 гг., ибо носит характер «печалования», что могло быть якобы только в первый год после присоединения Пскова[1319]. Но Я. С. Лурье считает, что эта датировка «отнюдь не бесспорна». А. А. Шахматов, ссылаясь на соображения В. Срезневского, принимает дату между 1514 и 1521 гг.[1320] Послание написано «о исправлении крестного Знамения и о содомском блуде». Основные его мотивы: искажение крестного знамени, вдовство епископии (с 1509 г. в Новгороде не было архиепископа), повреждение нравов у духовенства. Филофей в этом послании выступает защитником монастырского землевладения, против которого ратовал находившийся в 1510 г. в фаворе у великого князя Вассиан Патрикеев.
В послании еще робко формулируется тезис о Москве как центре всего православного мира. В державу русского царя, писал он,
«вси царства православные христианьские веры снидошася в твое едино царство, един ты во всей поднебесной христианом царь»[1321].
Но Василий III глава православного царства только потому, что он «браздодержатель» церкви, т. е. исполнитель воли церковников. Идеи Филофея косят откровенно клерикальный характер[1322]. Если римская церковь пала из-за «Аполинариевой ереси», то Константинополь был просто завоеван турками. Так, «два Рима па-доша, а третей стоит, а четвертому не бывать»[1323]. Идея трех сменяющихся мировых царств восходит к библейской традиции (III книга Ездры), которую Филофей использовал по переводу Библии 1499 г., выполненному в кружке архиепископа Геннадия Новгородского[1324].
Объявляя Василия III царем, Филофей следовал прочной традиции, выработанной в среде псковских сторонников власти московских государей.
Дальнейшее развитие теория «Москва — III Рим» получила в третьем послании Филофея Мисюрю Мунехину, написанном, когда прошло «девяносто лет, како Греческое царство разорися»[1325]. Если считать, что речь идет о Флорентийской унии 1438 г., то дата письма будет сентябрь 1527 — март 1528 г. (когда умер Мисюрь)[1326]. Это послание Филофея — ответ на грамоту Мисюря, расспрашивавшего старца о «миротворении», о «звездах» и о библейской истории. Выступая снова против астрологов, Филофей доказывает мысль, что различные страны гибнут не от расположения звезд, а по воле божьей. Так, Греческое (Византийское) царство «разорися» потому, что греки предали православную веру («предаша православную греческую веру в латинство»). Этот тезис в 1528 г. звучал в полную силу, ибо уже в 1525 г. обвинен в ереси Максим Грек, а когда-то влиятельный Юрий Грек Траханиот был отстранен от дел. Но особенно яростно осуждает Филофей «латинян», которые «отпадше от православныа христианскиа веры». Словом, конечный вывод совершенно определенен: «Вся христианская царства приидоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя, по пророческим книгам, то есть Росейское царство»[1327].
Теория «Москва — III Рим» получила в послании Мисюрю дальнейшее развитие. Очень интересно, что теперь Филофей считал, что «агарины внуци Греческое царство приаша, но веры не повредиша». Н. Н. Масленникова считает, что этот пример «был приведен Филофеем в пылу спора»[1328]. Дело, однако, сложнее. В 1526 г. в Москву прибыли послы от римского папы с русским посланником Дмитрием Герасимовым. Стало известно, что Папская курия упорно добивается принятия Россией церковной унии. В пользу соединения церквей усиленно хлопотал и ненавистный Филофею Николай Немчин. Стремясь не допустить этого, старец Елеазарова монастыря всячески подчеркивал вредоносность «латинян», впадших в ересь, а также греков. Зато о турках он пишет неожиданно в спокойных тонах, утверждая даже, что они не «насильствуют греком от веры отступати»[1329]. В «крестовый поход» против турок стремился вовлечь именно римский папа, а призывал освободить порабощенных греков Максим Святогорец. Это совершенно не соответствовало планам Филофея, ибо могло привести к унии с Римом и возвышению при дворе нестяжателей. И вот в послании Мисюрю антилатинские нотки усиливаются, а антитурецкая полемика смягчается.
Последнее послание Филофея (умер в 1542 г.), где развивается идея о III Риме, адресовано малолетнему Ивану IV и поэтому выходит за хронологические рамки настоящего исследования[1330].
С именем Филофея связывают еще два больших труда. А. А. Шахматов высказал предположение, что его перу принадлежит Хронограф редакции 1512 г.
Хронограф редакции 1512 г. дошел до нас в иосифлянской обработке 20-х годов XVI в. (автором этой обработки был племянник Иосифа Волоцкого Досифей Топорков)[1331]. Основной круг идей Хронографа 1512 г. близок Филофею.
Центральная мысль Хронографа, как бы резюмирующая все изложение хода всемирно-исторического процесса, изложена в заключительной части произведения («Плач о падении Царьграда»). Она сведена к тому, что Византия пала потому, что бог покарал греков за грехи, и прежде всего за утрату правоверия. «Наша же Росиская земля, — продолжает автор Хронографа 1512 г. — божиею милостию… растет, и младеет, и возвышается, ей же, Христе милостивый, дажь расти, и младети, и разширятися и до скончаниа века»[1332]. Н. Н. Масленникова, Я. С. Лурье[1333] и другие исследователи гипотезы А. А. Шахматова с достаточным основанием не принимают.
