Наконец, что-то изменилось впервые за несколько месяцев. Без сомнения, Видкун намеревался отвезти меня обратно домой в Норвегию, где меня ждет тишина и покой и где я смогу заняться чем-то полезным. Как он и обещал, мой муж явился ровно через час и быстро усадил меня и Мару в такси. Несмотря на то, что в моих недавних мечтаниях не было Мары, я оставалась веселой до тех пор, пока не увидела, что наше такси направляется не на железнодорожную станцию, а в совершенно незнакомый район Парижа. В конце концов мы остановились перед маленькой гостиницей среднего класса с вывеской, гласившей: «Норвежская гостиница SVANE». Примитивно нарисованный лебедь болезненного синего цвета, который явно испытывал какие-то муки, украшал вывеску как своего рода зловещее предзнаменование.
Видкун поспешно сопроводил меня и Мару по лестнице на третий этаж в комнату, которую снял для нас. Он сразу же заявил, что ему необходимо возвращаться на Балканы, и исчез, не дав мне возможности спросить причину столь быстрого переезда и узнать его планы на будущее.
Я не нуждалась в помощи Видкуна, чтобы понять, как только он вышел из комнаты, что мне не предстоит вскоре сесть на поезд, уехать в Норвегию и жить счастливо без Мары. Никто в пансионе Мадам Глайз не знал, где я нахожусь, а на новом месте жительства никто не знал обо мне. Единственная перемена — это была перемена к худшему.
Глава 25. НИКИТИН
Рассказ Александры
Прежде чем уехать, Видкун попросил нас сидеть безмолвно, ждать дальнейших указаний от него и держаться как можно дальше от пансиона мадам Глайз, чтобы никто не узнал, что мы все еще в Париже. Для меня в моем подавленном состоянии это предупреждение было лишним. Моя глубокая депрессия в течение всего времени моего заключения в отеле «Сван», вероятно, является причиной, объясняющей, почему я так мало помню об этом периоде.
Я никогда не жила одна и всегда нуждалась в ком-то, кто бы заботился обо мне. Отель «Сван», возможно, и был достаточно хорошим, но его холодный и безликий вид действовал на меня угнетающе. Было очень тяжело находиться в этой маленькой комнате на третьем этаже с Марой, которую я все больше боялась, но в то же время мне было страшно оставаться одной. Когда Мары не было, я запирала и баррикадировала дверь. Моя боязнь была гораздо сильнее того страха и чувства одиночества, которые я испытывала маленькой девочкой, когда родители оставляли меня в полупустом интернате. Первые несколько дней мы с Марой ходили в дешевые рестораны, расположенные недалеко от гостиницы. Но потом Мара вдруг заявила, что у нас осталось мало денег и мы должны быть более экономными, предложив готовить у нас в номере. Я была уверена, что нам действительно нужно экономить, так как Видкун снова не оставил мне денег. Еда меня, в общем-то, не очень интересовала, потому что у меня не было аппетита. Вопреки правилам гостиницы мы обзавелись электрической плиткой, и за время нашего пребывания там ели овсянку, вареные яйца и пили чай. Мара дополнительно ела где-то в другом месте. Как только она убедилась, что я никуда не уйду, она стала проводить больше времени в студии у Никитина или где-то еще. Казалось, Мара была вполне довольна нашим цыганским образом жизни, что не было удивительным, поскольку она, в отличие от меня, сохранила свободу, своих друзей и у нее были деньги на свои нужды.
Этот период остался в моей памяти как самый ужасный в моей жизни, ведь я не знала, как долго все это продлится и чем закончится. У меня не было книг, только иногда французская газета. Я не получала писем, потому что все пересылалось в Осло, и я была отрезана от всего мира и от мамы. Я потеряла чувство времени, и мне кажется, что эти мытарства продлились три или четыре недели. Время от времени Видкун появлялся в Париже, но я никогда не знала о его приездах и о том, где он останавливался. Я видела его мало и только в присутствии Мары, когда он приходил в отель повидаться со мной. Мара, вероятно, встречалась с ним и в других местах, но продолжала жить со мной, даже когда Видкун был в городе. У меня создалось впечатление, что они не хотели выпускать меня из вида на долгое время.
Мой страх и нетерпение с каждым днем усиливались. Однажды, когда Мара была со мной в комнате, я вспылила:
— Это он создал такое невыносимое положение и не сдержал своего слова обеспечить мне приличную жизнь и возможность получить образование! — сказала я Маре. — Так больше продолжаться не может, необходимо что-то предпринять!
Мара, казалось, была встревожена моей вспышкой, но, к моему удивлению, не начала защищать Видкуна, а встала на мою сторону, критикуя «этого бестолкового человека», как она его назвала. Хотя она часто открыто демонстрировала отсутствие уважения к Видкуну, когда мы жили в пансионе, меня все же несколько поражало, когда она выступала против него. Ее презрение на самом деле могло быть настоящим, но что-то подсказывало мне, что она подстрекала меня на неосторожные высказывания. Она сказала, что разделяет мои чувства, но нам нужно быть терпеливыми до тех пор, пока Видкун не завершит все юридические процедуры. Кроме того, у него были трудности с его норвежским военным начальством, с Нансеном и Лигой Наций. Возможно, он скоро и вовсе потеряет свою привилегированную работу в этих организациях. Она также добавила, что это обязывает нас быть крайне экономными в наших расходах. Теперь было ясно, что Мара знала значительно больше о том, что происходило. Я, однако, не высказывала своего мнения, что проблемы Видкуна могли быть следствием появившихся слухов о его непристойных брачных отношениях.
После короткой паузы Мара сказала, что Никитин все еще спрашивает обо мне, так как я была у него самой талантливой ученицей, которую он знал. Я сказала ей свое мнение об этих ничего не стоящих комплиментах, которых я наслушалась в прошлом. Я также напомнила ей о многих русских эмигрантах, которых мы встречали в Париже, и которые хвалили нас за знакомство с капитаном Квислингом, верным помощником Нансена.
Мару было нелегко убедить. Она призналась, что студия Никитина, как и многие другие эмигрантские заведения, испытывает трудности, теряет учеников и не сможет долго просуществовать. К тому же только что скончалась жена Никитина, оставив его с маленькой дочкой. Ему было необходимо искать другой заработок, поэтому он стал собирать группу молодых актеров и актрис для поездки в Южную Америку, надеясь, что его бывшие состоятельные ученики помогут ему открыть свою школу и основать кинематографическую компанию. Там нет никакой конкуренции на этом поприще, и успех был почти гарантирован.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
