— А вы давайте сюда ваши большие уши.
— Приблизьте ваш крошечный ротик, чтобы я мог крепче поцеловать вас.
— Вот он, — сказала Монтале и тотчас сама ответила звонким поцелуем.
— Разберемся во всем как следует. Господин де Гиш любит принцессу, Лавальер любит короля; король любит принцессу и Лавальер; принц не любит никого, кроме себя. Посреди всех этих любовных историй даже дурак сделал бы себе карьеру, а тем более такие рассудительные люди, как мы.
— Вы всё носитесь со своими мечтами.
— Вернее, со своими фактами. Позвольте мне быть вашим путеводителем, моя дорогая; кажется, до сих пор вы не могли пожаловаться на мои советы, не правда ли?
— Не могла.
— В таком случае пусть прошлое служит вам порукой за будущее. Так как здесь каждый думает о себе, подумаем о себе и мы.
— Вы совершенно правы.
— Но только исключительно о себе.
— Идет!
— Союз наступательный и оборонительный!
— Клянусь, что буду свято исполнять его.
— Протяните руку; вот так: все для Маликорна!
— Все для Маликорна!
— Все для Монтале! — отвечал Маликорн, протягивая руку, в свою очередь.
— А теперь что же делать?
— Держать постоянно глаза открытыми, насторожить уши, собирать улики против других, не давать никаких улик против себя.
— По рукам!
— Идет!
— Решено. А теперь, когда договор заключен, прощайте.
— Как прощайте?
— Да так. Возвращайтесь в свою харчевню.
— В свою харчевню?
— Да; ведь вы же остановились в харчевне «Красивый павлин»?
— Монтале, Монтале, вы сами выдали себя! Вы отлично знали о моем пребывании в Фонтенбло.
— Что же это доказывает? Что вами занимаются больше, чем вы заслуживаете, неблагодарный!
— Гм…
— Возвращайтесь же в «Красивый павлин»!
— Ах, какая незадача!
— Почему?
— Это совершенно невозможно.
— Разве не там ваша комната?
— Была, а теперь нет.
— Нет? Кто же у вас отнял ее?
— А вот послушайте… Как-то раз, набегавшись за вами, я пришел, едва переводя дух, в гостиницу, как вдруг вижу носилки, на которых четверо крестьян несут больного монаха.
— Монаха?
— Да. Старика францисканца с седой бородой. Смотрю, несут этого больного монаха в гостиницу. Я поднимаюсь за ним по лестнице и вижу, что его вносят в мою комнату.
— В вашу комнату?
— Да, в мою собственную комнату. Думая, что произошла ошибка, зову хозяина; хозяин заявляет мне, что комната была снята мной на неделю, срок истек, и теперь ее занял этот францисканец.
— Вот как!
— Я сам воскликнул тогда: вот как! Больше того, я хотел рассердиться. Я опять поднялся наверх. Я обратился к самому францисканцу. Хотел доказать ему неучтивость его поступка. Но этот монах, несмотря на всю свою слабость, приподнялся на локте, вперил в меня огненный взгляд и сказал голосом, который годился бы для командования кавалерийским отрядом: «Выкиньте этого нахала за дверь!» Это приказание было моментально исполнено хозяином и четырьмя носильщиками, которые спустили меня с лестницы немножко скорее, чем я сам спустился бы. Вот почему, дорогая, я оказался без крова.
— Но кто такой этот францисканец? — спросила Монтале. — Что он, генерал ордена?
— Наверное; мне послышалось, что его величал так вполголоса один из носильщиков.
— Итак?.. — протянула Монтале.
— Итак, у меня нет больше ни комнаты, ни гостиницы, ни крова, и все-таки я решил, как и мой друг Маникан, не ночевать под открытым небом.
— Что же делать? — вскричала Монтале.
— Вот именно!
— Ничего не может быть проще, — раздался вдруг чей-то голос.
Монтале и Маликорн разом вскрикнули. Показался де Сент-Эньян.
— Дорогой Маликорн, — сказал он, — счастливый случай снова приводит меня сюда, чтобы вывести вас из затруднительного положения. Пойдемте, я предлагаю вам комнату у себя и ручаюсь вам, что ее не отнимет никакой францисканец. Что же касается вас, мадемуазель, будьте спокойны: я уже посвящен в тайну мадемуазель де Лавальер и мадемуазель де Тонне-Шарант; вы были только что так добры, что посвятили меня в вашу, благодарю: я буду хранить все три тайны так же свято, как и одну.
Маликорн и Монтале переглянулись, как двое школьников, застигнутых на месте преступления. Но так как Маликорн не мог не увидеть всех выгод предложения де Сент-Эньяна, то он сделал Монтале знак, что покоряется, и та ответила ему тем же.
Затем Маликорн медленно спустился с лестницы, обдумывая, как бы поискуснее выведать у г-на де Сент-Эньяна все, что последний мог знать о пресловутой тайне. А Монтале помчалась как лань, и никакой лабиринт не мог сбить ее с пути.
Сент-Эньян действительно привел к себе Маликорна, оказывая ему всяческое внимание, — так он был счастлив держать в руках двух человек, которые могли бы поставлять ему сведения о тайнах фрейлин.
XXXII. Что же в действительности произошло в харчевне «Красивый павлин»
Прежде всего сообщим читателю некоторые подробности о харчевне «Красивый павлин»; потом перейдем к описанию постояльцев, которые занимали ее.
Харчевня «Красивый павлин», как и всякая харчевня, обязана была своим названием вывеске. На этой вывеске изображен был павлин с распущенным хвостом. Но только, по примеру некоторых художников, придавших змию, соблазнившему Еву, лицо красивого юноши, творец вывески придал красивому павлину лицо женщины.
Эта харчевня — живая эпиграмма на ту половину человеческого рода, которая, по словам Легуве,[*] сообщает прелесть жизни, — стояла в Фонтенбло на первой боковой улице налево, пересекавшей главную артерию, Парижскую улицу, которая, в сущности, составляла весь городок.
В те времена боковая улица называлась Лионской, вероятно потому, что направлялась в сторону этой второй столицы королевства. Лионскую улицу составляли два дома зажиточных горожан, отделенные друг от друга большими садами с живой изгородью. Между тем казалось, будто на этой улице три дома. Объясним, каким образом на самом деле их было только два.
Харчевня «Красивый павлин» выходила главным фасадом на большую улицу; на Лионскую же улицу выходили два флигеля, разделенные дворами. В них были просторные помещения для всех путешественников, приходили ли они пешком, приезжали ли верхом или даже в каретах.
Тут путники находили не только кров и стол; богатые вельможи имели к своим услугам место для уединенных прогулок, когда, подвергшись опале, желали затвориться в одиночестве, чтобы понемногу примириться с обидами или же обдумать месть.
