я ничего не украл. Папа Легба не ответил, просто молча смотрел. Так. Веве. Я зажмурился, вспоминая. Трихлистный клевер в овале и пара завитков. Кажется так. Я открыл глаза. В воздухе перед моим лицом этот узор светился бледно-лиловым и медленно исчезал. Папа Легба снова улыбнулся.
— Скажите, а правда, что если в ноктюрнете пить кровь, то можно получить премиальный доступ? — неожиданно для себя спросил я.
— В ноктюрнете, мсье Остап, правда — неоднозначное понятие, — Папа Легба извлек из кармана темные очки, но надевать не стал, просто начал протирать стекла платочком.
— Это запрещено? — на самом деле мне хотелось спросить совсем про другое.
Вместо ответа Папа Легба громко рассмеялся. Прохожие начали останавливаться и оборачиваться на нас.
— Извините, молодой человек! — лоа поправил засохшую розу на своем цилиндре. — Если вам можно друг друга убивать, то почему должно быть запрещено пить кровь?
— Но… — я смутился. Действительно. Но на вопрос он мне так и не ответил. Все сообщения чата я не читал, но так понял, что реально проверивших эту тему среди общавшихся не было, но большинство сходилось на том, что это чушь полная.
— Давайте присядем, мсье Остап, — Папа Легба махнул клетчатым крылом своего пончо, и рядом с нами появилась скамейка. Покрашенная в зеленый цвет. — Я чувствую, что вы недовольны моим ответом. С одной стороны, мне на это наплевать, но вы мне нравитесь, и у меня есть время. Ноктюрнет — это пространство символов, оно только выглядит обыденно. Здесь возможное становится настоящим, как, впрочем, допустимое или желаемое. Я заметил, что вы недовольны своим нарядом. А знаете, почему вы так одеты? Потому что где-то в глубине души вы, очевидно, мечтаете быть в центре внимания.
— Да уж, быть ковбоем-стриптизером — моя гилти-плеже, точно… — я хмыкнул. И даже немного заскучал. Что я никогда особо не любил, так это психологические умствования. Все эти рассуждения о подавленных желаниях, детских травмах и прочих токсичности, границах и триггерах, с которыми все сейчас так любят носиться. — Я вообще-то не об этом спрашивал.
— Ах да, кровь, конечно же! — Папа Легба похлопал меня по колену, обтянутому блестящим латексом «под замшу». — Кровь, молодой человек, это давний символ жизненной силы. Теряешь кровь, теряешь жизнь. Истинность обратного утверждения спорна, но, как я уже говорил, желаемое в ноктюрнете легко может стать возможным, а возможное — реальным.
— То есть, если я зажму в уголке какого-нибудь типа с премиальным доступом и налотаюсь его крови, то я получу премиальный доступ?
Папа Легба извлек из воздуха сигару, поднес ее к огоньку, загоревшемуся на указательном пальце другой руки и выпустил в черное беззвездное небо струйку дыма.
— А кто такой Ананси? — спросил я.
— Ананси? — с лица лоа пропало безмятежное выражение. В его руке снова появились темные очки. — Понятия не имею, о ком вы говорите… О, смотрите! Смотрите!
Узловатый палец Папы Легбы указывал куда-то за мою спину. Я оглянулся, но ничего интересного там не заметил — Рю-де-Бурбон была такой же, как всегда. Шумной и многолюдной. Я повернулся обратно, но рядом со мной уже никого не было. Только в свете фонаря кружился едва заметный пыльный вихрь. Хорошо хоть скамейка осталась, а то мог ведь и ее с собой забрать… Но на всякий случай я решил все-таки встать. Как только я поднялся, скамейка тоже исчезла.
Интересно, что ему от меня было нужно? Просто формально проверял документы? Или мы с Прохором все-таки ввязались в неправильную авантюру?
— Привет, Остап! — лоа Эдна помахала мне с другой стороны улицы. Она стояла рядом с куаферной и ела мороженое. Ее платье сегодня было оранжевого цвета. — Отлично выглядишь!
— Ну да, давай издевайся! — я одернул коротенькую курточку. — Не понимаю, что за чувство юмора у тех, кто меня так наряжает…
— Так ты легко можешь это поменять в настройках, — Эдна пожала плечами.
— Да? — я еще раз осмотрел свой стриптизерский наряд. — А Папа Легба сказал, что меня так подсознание одевает, что, мол, это потому что я на самом деле хочу танцевать у шеста, чтобы девки мне в трусы купюры засовывали, а не это вот все…
— Папа Легба любит иногда запутать, — Эдна подмигнула. — В настройках всех базовых профилей по умолчанию стоит внешний вид «марди гра». Максимально гротексный. Можно просто переставить галочку на кэжуал, домашний или любой другой, там десяток вариантов. Наверное, ты просто невнимательно разбирался.
— Да у вас там такие настройки, что черт ногу сломит! — я снял с головы ковбойскую шляпу. Она была с блестками, разумеется. — А нафига так сделано вообще?
— Для атмосферности, конечно, — Эдна помахала кому-то рукой. — Очень многие сюда попадают с базовым демо-доступом на одни сутки или на неделю. Обычно ничего сделать они толком не успевают, просто ходят и смотрят. И в настройках перед этим не разбираются, конечно. Вот их и используют как дополнительный нарративный элемент. Потому что на Рю-де-Бурбон всегда должен быть праздник.
— То есть, я как лох сейчас выгляжу? — я покрутил шляпу в руке, но надевать обратно не стал.
— Я бы не была столь категоричной, — Эдна отступила на шаг и осмотрела меня с ног до головы. — Тебе очень идет.
— А где Прохор? — я бросил шляпу в мусорку в виде цветка лилии.
— Как всегда, приводит свой внешний вид в соответствие с внутренним, — девушка указала на вывеску «Куаферная Мишель Адлер».
— Какое-то модное заведение? — спросил я.
— Нет, первое попавшееся, имя ему понравилось, — Эдна отвернулась. Странное дело. Вот я сейчас с ней разговариваю — вроде нормальная девчонка. Общаться легко, шутит к месту, симпатичная… Хотя, кто его знает, как она в реальности выглядит? Она же лоа, значит у нее явно больше возможностей, чем у обычных смертных, даже с премиальным доступом. Но когда рядом Прохор, она как будто резко тупеет. Отвечает невпопад, говорит глупости, тупит нещадно. Может, она к нему неровно дышит? Со мной тоже так бывает. Когда мне девчонка нравится, я рядом с ней начинаю заикаться и творить какую-нибудь дичь. Правда, это не всегда так. И обычно именно с такими девчонками ничего хорошего в результате и не бывает.
Дверь распахнулась, на пороге появился прохор. Сегодня он был одет во все черное — черный фрак, черные брюки, черные ботинки, черный цилиндр. Белой была только рубашка и дреды. И трость была золотая. С черным шаром-набалдашником. Он остановился и тоже осмотрел меня с ног до головы. Брови на его бледном лице поползли вверх.
— Да-да, я знаю, что выгляжу, как идиот! — может быть, тоже зайти в куаферную и поменять внешний вид?
