То, что бриллианты были найдены, Кольцов не считал своей заслугой. Это был слепой случай, редкостное везение, и подробно рассказывать об этом ему не хотелось. Поэтому, коротко упомянув о пребывании в Париже, он красочно расписал трудное возвращение домой, в Россию, посетовал, что с гибелью шведского связного Эспера Эгирюта путь из Стокгольма в Петроград стал почти непреодолимым. Вспомнил о письме шведских промышленников.
– Думаю, они хорошо чуют, где можно прихватить лишнюю копейку, – проворчал Комаров.
– В сотрудничестве с промышленниками и торгашами прежде всего заинтересованы мы, – сказал Кольцов.
– Так ведь и я не спорю. Но если бы они, именно они, эти самые промышленники и торгаши, проявили большую настойчивость, война уже давно бы закончилась.
Ростислав Антонович принес чай, на двух ломтиках белого хлеба лежали по кусочку сахара.
Они пили чай и продолжали разговаривать. Комаров пожаловался на то, что в городе очень неспокойно. Убийства, воровство, грабежи. Много хорошо замаскированных откровенных врагов советской власти. А людей в ЧК не хватает. То есть люди есть. Нет профессионалов, с которыми можно было бы хорошо почистить город.
И безо всяких дальнейших хитростей Комаров вдруг предложил:
– Слушай, Павел, может, пойдешь ко мне заместителем?
– Как это? – не понял Кольцов.
– Да обыкновенно. Если мы с тобой договоримся – все остальное я берусь уладить.
– Вот так просто?
– А чего! С Ксенофонтовым я на короткой ноге. Он сейчас, пока Дзержинский болеет, его замещает. Так что с ним я договорюсь. Решайся, не пожалеешь. Город наш, сам знаешь, лучший в мире. Уж что лучше Парижа, за это я отвечаю, – продолжал соблазнять Кольцова Комаров. – Тут тебе и зима, и лето, и река, и море. А какие у нас белые ночи! Так как, согласен?
– Не трать напрасно время, – сказал Кольцов и твердо добавил. – Конечно же нет.
– Ну и шут с тобой! – улыбнулся Комаров. – Ксенофонтов мне даже говорить с тобой на эту тему запретил. А я, видишь, не выдержал. Кремень ты, однако! – он открыл ящик стола и выложил на стол какой-то листок. – Это – билет на поезд. Велено в Питере тебя не задерживать, а сразу же отправить в Москву.
– Мне нужен еще один билет.
– Сказали, ты один.
– Со мной наш хороший товарищ. Тоже возвращается из Парижа.
– Фамилия?
Комаров взял карандаш, приготовился записать.
– Миронов. Юрий Александрович Миронов.
– Чекист?
– Ты считаешь, что только чекисты – хорошие люди? – улыбнулся Кольцов.
– При чем тут это? Я подумал, может, его соблазню остаться у нас.
– Не соблазнишь. Миронов – мой помощник. И мне он очень нужен.
– Вижу, ни до чего мы с тобой не договоримся, – вздохнул Комаров. – Ладно. Будет тебе и второй билет. – И снова спросил: – А тот старик, что с Мироновым? Он кто?
– Вот! Его ты можешь попытаться приспособить к нашему делу.
– Издеваешься?
– Совсем нет.
– Он что, тоже чекист?
– Он – шведский капиталист, – засмеялся Кольцов и, выдержав паузу, объяснил: – Шучу, конечно. Никакой он не капиталист. Все его богатство – маленький пароходик. Но он – отважный человек. Во всяком случае, легко согласился идти в Петроград.
– Ну и какая нам от него может быть польза?
– Подумай. Если сумеешь его уговорить, он сможет заменить нам Эспера Эгирюта. А в связи между Стокгольмом и Питером мы всегда будем нуждаться.
Кольцов рассказал Комарову о том грузе, который привез на своей посудине этот швед и надеется выгодно его реализовать.
– Ты думаешь, нам нужны эти плуги-бороны?
– Не просто нужны. Они нам необходимы, – убежденно сказал Кольцов. – Придет весна, и крестьянин попросит у советской власти: дай плуг, дай сеялку, дай борону. А у советской власти пока ничего этого нет. Придется покупать у капиталиста. А иностранных денег пока у советской власти тоже нет. Хочешь – не хочешь, а вынуждены будем рассчитываться золотом, бриллиантами.
– Смотри, какая у тебя государственная голова! – восхищенно сказал Комаров.
– Голова-то обыкновенная. А думать иногда приходится по-государственному.
– Рассуждаешь ты правильно. Мне нравится, – согласился Комаров. – А только и у меня тоже нет тех самых денег, какие любят капиталисты. Керенские есть, деникинские – тоже, царских хоть отбавляй. А он, надо думать, золотишко запросит?
– Нет. Я знаю, что он запросит. Льняное семя!
– Правда? Этого добра у нас – девать некуда. Мужики в деревнях приспособились им вместо дров печки топить. Очень, говорят, жаркий огонь получается.
– Вот и загрузи шведа этим добром по самую капитанскую рубку. Поговори с ним. Пообещай ему, что каждый раз, когда он перебросит из Стокгольма сюда наших людей, будешь загружать его корыто этим самым семенем. И даже бесплатно. К гадалке не ходи – согласится.
– А что! Хорошая мысль! – Комаров несколько раз торопливо прошелся по кабинету, о чем-то размышляя, и вновь подошел к Кольцову. – А знаешь, что я придумал? Я ради этого шведа митинг в городе устрою. Скажу: смотрите, кончается война. Это первый шведский купец, который прорвал капиталистическую блокаду, первая ласточка наступающего мира! Он привез нам братский подарок от рабочих Швеции: сельскохозяйственную технику, которая нам нужна, как воздух! – И затем спросил: – Как тебе такой кульбит?
– У тебя, я гляжу, тоже голова не только для того, чтоб фуражку носить! – с некоторым восхищением похвалил Комарова Кольцов.
– Одобряешь? – спросил Комаров.
– Не то слово! Я б до этого никогда не додумался! – восхищенно сказал Кольцов.
– Ну и сукин ты кот, Кольцов! Издеваешься! – расхохотался Комаров, уловив легкую иронию в словах Кольцова.
На следующий день на набережной, прямо возле причала, где стояла «Арвика», состоялся митинг. Откуда что взялось! Транспаранты, знамена, плакаты. Оркестр. И сотни людей. И митинговые речи под звуки «Марсельезы».
Капитан «Арвики» Сванте Странд, которого десятки рук «качали» в воздухе, а затем поставили прямо на трибуну, сказал, что, несмотря на осень, он уже видит наступающую в новой России весну. В прямом и переносном смысле.
Может, он сказал и не совсем так красиво, но так перевел речь шведского капитана переводчик Ростислав Антонович.
Вытащили из каюты даже кочегара Дисилотта. Он молча постоял на трибуне, испуганно вглядываясь в лица митингующих.
– Да здравствует мировая революция! – перевел со шведского языка его молчание опытный переводчик Ростислав Антонович.
Потом на трибуну еще и еще поднимались матросы, солдаты, закутанные в теплые платки усталые женщины с большими голодными глазами. Все они вдохновенно говорили какие-то слова. И устало, нещадно фальшивя, продолжал играть оркестр. И то и дело толпу озаряли магниевые вспышки фотографа.
