Мама садится на диван, я устраиваюсь рядом.
- Мои родственники из Германии нашли меня. Позвонил брат из Берлина.
- Какие родственники, какая Германия? О чем ты говоришь?
- Я не литовка, я чистокровная немка.
Обескуражено слушаю:
- Родилась я в Кенигсберге, в состоятельной семье. Мое настоящее имя Линда.
- Ли-и-нда?! Мама, как такое может быть!
- На этом свете все может быть, доченька. На самом деле я Линда фон Кройнц. Вернее, так меня звали до войны.
- Ничего себе! – только и нашлась, что сказать я.
- Мой отец - профессор, преподавал в университете естествознание. Девичья фамилия матери – твоей бабушки - фон Врангель. У меня есть два младших брата.
Не знаю, как мне реагировать на такое заявление… «Так. Успокойся. Вдохнула и выдохнула, как учил Казимир Эдуардович».
- Мама, давай рассказывай все честно, без утайки.
- Так я и рассказываю... ТОлько не перебивай меня, пожалуйста, иначе я заплачу.
- Хорошо... молчу, как рыба.
- У нас была заботливая и ласковая мама, которая всегда находилась дома, вместе с нами - отец почти всегда был занят - занимался наукой. А жили мы в старинном трехэтажном особняке в районе Амалиенау. Все в семье было спокойно до тех пор, пока Гитлер не пришел к власти. Нашего отца заставили вступить в национал-социалистическую партию и работать на благо рейха. Иначе ему грозило остаться безработным профессором. Он долго упирался, но потом смирился. Отец не мыслил себя без любимого университета. Многие преподаватели поступили также.
- А потом что произошло? – не удержалась я от вопроса.
- А потом Гитлер развязал войну. С каждым годом становилось все хуже и хуже. Уезжать из города к родственникам в Чехию уже не имело смысла. Мы так и остались ждать конца войны, все еще надеясь на лучшее.
Мама замолчала, собираясь с мыслями, и сделала несколько глотков из стакана с водой...
- В начале апреля сорок пятого, - продолжала она, - началась интенсивная ночная бомбардировка города Англичанами. Все ночи мы проводили в подвале собственного дома в грязном полуголодном состоянии. Весь центр превратился в сплошные развалины, в том числе и королевский замок, от которого остались одни руины. Податься было некуда. Водопровод полностью разрушили, многие улицы залило водой. Затем был штурм, город заняли русские.
Еще несколько дней мы боялись выходить из подвала. Дождались, когда в дом зашли солдаты, нашли нас и сообщили, что можно выйти на улицу. Рядом расположилась полевая кухня, и наc, впервые после штурма, накормили супом и кашей. Родители следили, чтобы мы ели понемногу - боялась, что случится заворот кишок. Отец ел и плакал. Никто не ожидал такого страшного конца войны. Хорошо, что наш особняк уцелел. Он находился в удалении от центра, в другом районе.
- Мама, вам повезло, – это всё, что смогла ответить ей я.
- Доченька, просо особняк находился в удалении от центра, в другом районе... Еще через день пришел русский офицер и приказал, чтобы мы перебрались наверх, в две спальни, а низ особняка займут военные. Пришлось потесниться. За неудобства нам платили едой и питьевой водой.
Так мы прожили почти полгода. Внезапно объявили, что всех немцев немедленно депортируют с территории Восточной Пруссии в Германию. Куда? Выбор был небольшой. Либо в восточный сектор Германии, где будет социалистический лагерь, либо в западную Германию, к любым родственникам. Тогда мне было пятнадцать лет, среднему брату двенадцать, младшему десять. Русских военных не интересовала дальнейшая судьба кенигсбергцев. Они получили приказ от Сталина переселить людей. На правах победителей, земли Восточной Пруссии поделили между собой Россия и Польша. Приказ необходимо выполнять.
- Да-а-а-а, мамуля, в те времена военные приказы выполнять умели...
- Из дома разрешили брать только личные вещи, документы и кое-что из скраба - то, что можно увезти на тележке или унести в руках. На сборы дали двадцать четыре часа. Родители всю ночь упаковывали личные вещи, папины старинные книги. Что-то перекладывали, что-то вытаскивали, потом снова пытались упаковать обратно. Обстановка была очень нервозная. Вдобавок ко всему, я почувствовала недомогание. У меня начался жар. Мама совсем встревожилась:
- Майн Гот, ты заболела в дорогу! Лекарств нет, что же будет?
Ей пришлось мочить полотенце в холодной воде и класть мне на лоб. Это, конечно, помогало мало.
Утром ворвались солдаты-конвоиры, и выгнали нас на улицу. Находясь в бреду, я упала во дворе под деревом. Идти дальне не было сил. Смутно, как в замедленных кадрах, помню, что родители пытались поднять меня, объясняли русским, что их дочь больна, но они ничего не понимали - решили, что я умираю, а родителей вместе с братьями подогнали прикладами к крытой машине и затолкали в кузов. Машина быстро уехала в неизвестном направлении.
Тут я не выдержала и заплакала сама... Папа принес из кухни второй стакан с водой, подал мне и зашипел:
- Алдона, Пожалела бы дочь, ей волноваться нельзя.
- Нет, папа, пусть рассказывает все до конца, - промокаю глаза, тоже глотаю водички и заставляю себя успокоиться.
Мама собралась с силами и опять заговорила:
Сколько времени я провалялась на улице - не знаю. Помню, что кое как собралась с силами и буквально приползла в подвал. Там меня и обнаружила женщина – литовка по имени Лайма, которой дали ордер на проживание в нашем доме.
Она знала немецкий язык и поняла, что произошло. Добрая Лайма выходила меня.
Мне повезло. У неё осталась метрика о рождении погибшей дочери. Она не заявляла о смерти своей девочки. Возраст покойной совпадал с моим, и Лайма представила меня новым властям, как свою дочь, после чего прописала в доме. Так я стала Алдоной Локис.
- А как ты выучила русский язык?
- Тоже благодаря Лайме. Я осваивала азы около года. А еще через год уже вполне сносно читала и общалась на новом языке. Параллельно учила и литовский.
- Так вот откуда у меня способность к языкам! Передалась по наследству от тебя! – улыбнулась я.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
