Читаем без скачивания О Милтоне Эриксоне - Джей

Э.: Знаете, женщины — тоже люди. И слава Богу. Сейчас сде­лайте глубокий вдох и полностью проснитесь, чувствуя себя от­дохнувшей и свежей...

Хейли: А почему, ради всего святого, вы сейчас сказали: “Женщины — тоже люди”? В этом фильме иногда попадаются моменты, ставящие в тупик.

Эриксон: В этом месте многое вырезано.

Хейли: Но что подсказало вам, что для нее подойдет утверж­дение “Женщины — тоже люди”?

Эриксон: Фильм был не только порезан, но и неверно смон­тирован. Последовательность нарушена.

Хейли: Именно с ней, с последним субъектом?

Эриксон: Да. Последовательность неверна. И я этого не упо­мянул, потому что не помню всего. Я не могу объяснить пере­ходы в этом отрывке. Не могу ничего сказать о значимости про­исходящего, кроме того, что фильм был порезан и неверно смонтирован.

Хейли: О’кей.

(Для Эриксона типично вознаграждать субъектов, давая им полезные внушения. Иногда субъект намекает своим поведением на проблему, и Эриксон проводит терапевтическую интервен­цию незаметно для аудитории. Эриксон всегда помогал людям, просили ли они его об этом открыто или просто показывали ему проблему. На гипнотических демонстрациях Эриксон обычно да­вал субъектам полезные для них внушения и делал это так, что аудитория не узнавала ни о самой проблеме, ни о том, как он воздействовал на субъекта. Его последователи порой неверно по­нимают эту процедуру. Я помню, как один из его учеников, проводя демонстрацию перед большой аудиторией и желая по­мочь субъекту, попросил ее рассказать о своей проблеме. Жен­щину заставили открыться перед коллегами и незнакомыми людьми. Эриксон никогда так не работал. Вознаграждая субъек­тов за добровольное участие в демонстрации, он действовал не­прямо и бережно охранял тайну личной жизни. Когда для субъек­та проводились личные внушения, он одновременно помогал и тем, кто не просил его о помощи прямо.

Тем из нас, кто обучает терапевтов, часто приходится удерживать их от помощи людям, которые ее не просят. К Эриксону это никоим образом не относится. Не только потому, что он был доброжелательный и этичный человек, но и потому, что суждения его о том, когда нужно воздействовать на чело­века, а когда нет, были глубоки и проницательны. Дополни­тельный фактор, часто остававшийся за кадром,— общение с собой он понимал по-особому. Эриксон считал, что если субъект-доброволец показывает ему свою проблему, это не про­сто сообщение, а просьба о помощи. Как формулирует Грегори Бейтсон: “Каждое сообщение есть одновременно и отчет, и ко­манда ”. В этих ситуациях Эриксон воспринимал указание на проблему как команду или просьбу о разрешении обозначенной проблемы. Он и помогал, сохраняя при этом конфиденциаль­ность, так как работал с помощью метафор, и о том, что происходит, мог знать лишь субъект. Часто субъект узнавал о лечении только после появления результатов изменения.

Читатель может предположить, что реакция Эриксона на вопросы об этом субъекте указывает на что-то скрываемое. Вместо того чтобы ответить на вопрос, почему он подчеркнул “женскую тему” в данной индукции, он все упирает на сокраще­ния в фильме. Эриксон подчеркивал женственность этой гипно­тизируемой больше, чем у всех остальных. На вопрос он отвеча­ет: “Ну, женщины бывают разные — от мужеподобных до очень женственных. А поведение этой девушки было очень женствен­ным. Вот я это и подчеркиваю”. В действительности поведение этой женщины не выглядит женственным. На ней полумужской костюм, и она кажется значительно менее женственной, чем предыдущие субъекты. Даже если ее поведение и было очень жен­ственным, странно, что Эриксон это подчеркивает. Возможно следующее объяснение: Эриксон на основе поведения этой женщи­ны решил, что у нее потребность быть и чувствовать себя бо­лее женственной. И поэтому он упирает на то, что мужчина находит ее очень женственной. Это пример того, как он ис­пользует свое мужское начало в работе с клиентками. Посколь­ку Эриксон всегда скрывает проблему клиента, в данном случае он отрицает, что помогал женщине решить ее проблему. После создания тесных отношений с субъектом через подчеркивание ее женственности он затем как бы отступает, показывая ей свою привязанность к жене).

Э.: (продолжая) ...полной сил, и полностью проснитесь. (Она открывает глаза.) А сейчас ко мне на сцену выйдет самая краси­вая девушка. Вы не против, что я это говорю?

Субъект № 4: Нет.

Э.: Вы знаете, почему я это сказал?

Субъект № 4: Ваша жена?

Э.: Да, это моя жена. А у меня хороший вкус.

Эриксон: Итак, как она могла отреагировать на это заявление? Здесь не видно, как я рукой показал оператору на других субъектов, чтобы зрители могли их увидеть. Реакция этой де­вушки на слова “это моя жена” была иной. Потому что другие девушки в этот момент были в движении. Они реагировали на мои слова, обернувшись к Бетти. А эта девушка не обернулась. Я и она находились в замкнутом контексте. Моей жены в нем не было. Но для других Бетти была, и их головы повернулись. И я указал оператору заснять остальных субъектов, но из филь­ма этот момент вырезан.

Э.: И большое спасибо вам за помощь.

(В следующей части фильма Элизабет Эриксон демонстрирует самогипноз.)

Я не буду пытаться детально излагать свои соображения по поводу работы Эриксона, но, думаю, несколько общих замеча­ний будут уместны. Эриксон провел сотни подобных демонст­раций на семинарах и встречах врачей. В этой он уделял каждо­му субъекту лишь по несколько минут, но работал так, будто это были часы. Он продемонстрировал особый подход к каждо­му субъекту. Иногда он был сильным и решительным, а иногда мягким и ободряющим. Он возлагал ответственность на субъек­та и одновременно, сохраняя за ним ответственность, парадок­сально брал ответственность на себя. Со всеми субъектами он демонстрировал разные виды непроизвольного поведения, обычно используя каталепсию руки или закрывание глаз. Он работал с прямым внушением и с непрямым воздействием. Снова и снова, разными способами он внушал амнезию. То, как он использовал игру слов, мы здесь не подчеркивали, но это очевидно. Он часто показывал, что у слов много значений и что они меняют их в зависимости от интонации. Например, он мог сказать: “Вы не будете знать об этом” — так, что это значило: “Вы не будете возражать против этого”[5].