Другое направление в политическом и военном мышлении представляли Литвинов, Тухачевский, Уборевич, Егоров, Берзин и др. Они оценивали нацистскую Германию как будущего военного противника СССР и видели гарантии безопасности страны в тесном военно-политическом союзе с демократиями Запада, прежде всего с Францией. И именно они – почти все – стали жертвами сталинской карательной политики, ложно обвиненные в пособничестве гитлеровскому режиму.
Являясь начальником вооружений РККА, заместителем наркома обороны, Тухачевский не только направлял деятельность конструкторских и научно-исследовательских учреждений, но и глубоко вникал в их технические разработки, присутствовал на испытаниях новой военной техники и поддерживал связь со многими ведущими конструкторами и испытателями. В «Новых вопросах войны» он отмечал: «Самой сильной в будущей войне будет та страна, которая будет иметь наиболее мощную гражданскую авиацию и авиационную промышленность»[587]. За два с лишним десятилетия до первого полета в космос он проявлял профессиональный интерес к этой сфере. «Несмотря на то, что полеты в стратосфере находятся в стадии первоначальных опытов, – писал Тухачевский, – не подлежит никакому сомнению, что решение этой проблемы не за горами»[588]. В 1932 г. он поставил начальнику ВВС Я. И. Алкснису задачу: «Ко времени полетов на стратосферных самолетах надо уже изучить стратосферу. В срочном порядке представьте Ваши соображения об организации этого дела»[589]. В октябре 1933 г. состоялся первый полет на стратостате «СССР».
Тогда же была выдвинута идея создания самолета-штурмовика, воплощенная в жизнь авиаконструктором С. В. Ильюшиным, «отцом» знаменитого Ил-2. Тухачевский поддержал и предложение С. П. Королева о создании специального Института для проведения исследований в области реактивного и ракетостроения[590]. Тухачевский активно «продвигал» разработки по конструированию ракетных двигателей на жидком топливе. Реактивный научно-исследовательский институт под руководством И. Т. Клейменова, курировавшийся замнаркома обороны, начал работать уже в сентябре 1933 г. Важное место в будущей войне Тухачевский отводил радиотехнике, которую он считал не только средством связи, но и способом управления механизмами на расстоянии[591]. Потому он энергично поддержал талантливого инженера П. К. Ощепкова, создавшего в середине 1934 г. экспериментальную установку для радиообнаружения самолетов.
По инициативе начальника вооружений тема «Проблема радиообнаружения самолетов» была внесена в план работы Наркомата обороны[592]. Уже в середине 1934 г. Советский Союз имел опытные электромагнитные станции. 7 октября 1934 г. Тухачевский обратился с письмом к первому секретарю Ленинградского обкома партии С. М. Кирову, которого отлично знал по работе в ЛВО.
«Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Кирову.
Уважаемый Сергей Миронович!
Проведенные опыты по обнаружению самолетов с помощью электромагнитного луча подтвердили правильность положенного в основу принципа. Итоги проведенной научно-исследовательской работы в этой части делают возможным приступить к сооружению опытной разведывательной станции ПВО, обслуживающей обнаружение самолетов в условиях плохой видимости, ночью, а также на больших высотах (до
10 тыс. м и выше) и дальностью (до 50-200 км). Ввиду крайней актуальности для современной противовоздушной обороны развития названного вопроса очень прошу Вас не отказать помочь инженеру-изобретателю тов. Ощепкову в продвижении и всемерном ускорении его заказов на ленинградских заводах… Более детально вопрос Вам доложит тов. Ощепков в Ленинграде.
Заместитель народного комиссара обороны Союза ССРТухачевский М. Н.»[593]
Таким образом, СССР стал первооткрывателем крупного военного изобретения XX в. – радиолокации.
В середине 30-х годов в РККА насчитывалось около 1,5 млн солдат и офицеров, до 5 тыс. танков и свыше 6 тыс. самолетов[594]. Она стала одной их крупнейших в мире.
Немецкий исследователь советско-германских отношений 20-х – начала 30-х гг. М. Цайдлер обращает внимание на то, что уже в конце октября 1933 г. на дипломатическом рауте Тухачевский упоминал об изменении советской линии в отношениях с Германией, и в частности – о свертывании советско-немецких военных школ и баз: «после того как Советский Союз убедился в том, что немецкое правительство взяло враждебный Советскому Союзу политический курс»[595].
Тогда же Тухачевский говорил советнику немецкого посольства Ф. фон Твардовскому: «Если начнется война между Германией и СССР, это будет страшнейшим несчастьем для обоих народов. Тогда Германия не будет иметь перед собой прежнюю Россию. Красная Армия многому научилась и многое наработала»[596]. Он подчеркивал, что расхождения носят политический характер: «Нас разлучает ваша политика, а не наши чувства, чувства дружбы Красной Армии к рейхсверу». Ворошилов же оптимистически добавил, «транслируя» мнение Сталина: «Два слова, произнесенные публично, достаточны для того, чтобы дезавуировать враждебные тенденции, звучащие в «Майн Кампф»[597]. Этих «двух слов» не последовало. (Кстати, впервые «Майн Кампф» на русский язык перевел – для членов Политбюро – Карл Радек еще в конце 20-х гг., до прихода Гитлера к власти.)
На XVII съезде ВКП(б), вошедшем в историю как печально известный «Съезд победителей» (к XVIII съезду практически никого из его участников уже не было в живых), Тухачевский выступил с программной речью. В первых строках, как и положено, – славословия в адрес вождя (они, впрочем, звучат рефреном всего выступления – в 1934-м уже нельзя было иначе) и завоеваний социализма.
«Товарищи, победоносное осуществление задачи, поставленной товарищем Сталиным, – задачи превращения нашей страны из аграрной в индустриальную, позволило нам не только производить все средства производства, но и позволило нам производить и все необходимые орудия обороны.
Победа на фронте коллективизации, построение фундамента социалистического общества создали для строительства Красной армии такой социальный базис, какого мы не имели еще до сих пор и о котором мы только мечтать могли во время гражданской войны, во время первой интервенции империалистов. И само собой понятно, что по мере построения бесклассового общества мощность, монолитность Красной армии будет все больше и больше возрастать.
Товарищи, само собой понятно, что вместе с техническим ростом индустрии будет развиваться и в дальнейшем техническая мощь Красной армии. Точно так же понятно, что в случае войны потребность в снабжении техническим имуществом, снаряжением, орудиями, самолетами, танками будет гигантски возрастать.
Растущая наша индустриальная мощь дает возможность полностью разрешить эту задачу. Но задача эта чрезвычайно сложная. Мало еще иметь гигантский индустриальный базис – надо суметь его взять, надо суметь перевести его с мирной продукции на дело снабжения фронта.
Вот это дело снабжения фронтов, перевод мирной продукции на военную, или – как называем мы – мобилизация промышленности, должна привлечь к себе особое внимание, и я хотел бы на этом вопросе остановиться»[598].
На VII съезде Советов СССР Тухачевский снова делал акцент на необходимости увеличения ассигнований на военные нужды.
«Вы знаете, что за последние годы наша техника очень значительно выросла, и наша партия, и в первую очередь товарищ Сталин, который лично руководил развитием нашей военной техники, выдвинули задачу создания мощной не только по числу, но и мощной по качеству авиации; задачу усиления нашей армии многочисленными танковыми средствами, задачу усиления нашей армии, в первую очередь, конечно, авиации и танковых войск, могучей современной артиллерией»[599].
