Пришли и обрывочные вести из Маридунума. Гонец не принадлежал к лазутчикам Амброзия, а потому привезенные им новости также следовало считать по большей части слухами, и слухи эти были не из приятных. Похоже, мой дядя Камлах вместе со своими вассалами — подданными моего деда, людьми, хорошо мне известными — стал на сторону Вортимера и сражался с ним бок о бок в четырех решительных битвах. Во второй из них, при Эписфорде, Камлах был убит, и вместе с ним был убит брат Вортимера Катигерн. Но больше, чем судьба Камлаха, меня тревожила участь сторонников Вортимера и их семей, на чьи головы обрушилась после гибели молодого короля Вортигернова кара. Старый волк захватил королевство Камлаха, дабы воссоединить свои родовые земли в Гуэнте, и, стремясь иметь заложников, повторил давнее злодейство: схватил детей Камлаха, один из которых был еще младенцем, и отдал на попечение королеве Ровене. Мы так и не смогли узнать, живы ли они. Ничего не было известно и о судьбе сына Олвены, которого постигла та же судьба. Никто особенно не верил в то, что его оставили в живых. Не было и никаких известий о моей матери.
Через два дня после получения новостей наступила пора весенних штормов; Британия вновь оказалась закрыта и для нас, и для новостей. Впрочем, это было нам на руку. Если мы не могли получить вести из Британии, то и о нас Вортигерн не мог прослышать, и последние и ускоренные приготовления к вторжению в Западную Британию оставались тайной. Не было того, кто бы еще сомневался, что время пришло. Мало было просто высадиться с войском, на радость Уэльсу и Корнуоллу. Если Красному Дракону нужны сподвижники, готовые сражаться под его знаменем, то за корону ему придется биться в ближайшие весенние месяцы.
— Ты отправишься с первым же кораблем, — сообщил мне Амброзий, не отрывая глаз от расстеленной перед ним на столе карты.
Я стоял у окна. Даже через закрытые ставни и задернутые занавеси были слышны завывания ветра, и плотная занавесь возле меня трепетала на сквозняке.
— Да, господин, — произнес я и подошел к столу. Тут я увидел то место на карте, куда указывал его палец. — Я должен попасть в Маридунум?
Он кивнул.
— Ты сядешь на первое судно, идущее на Запад, и оттуда, куда оно пристанет, отправишься домой. Ты поедешь прямо к Галапасу. От него и узнаешь, что нового в Маридунуме. Сомневаюсь, что тебя узнают в городе, но рисковать все же не стоит. У Галапаса ты будешь в безопасности. Можешь сделать его пещеру своей базой.
— Значит, из Корнуолла больше не было вестей?
— Никаких, если не считать слухов о том, что Горлойс стал на сторону Вортигерна.
— Вортигерна? — Мгновение я переваривал услышанное. — Выходит, он не выступил вместе с Вортимером?
— Насколько мне известно, нет.
— Иными словами, он переметнулся на сторону врага?
— Возможно. Мне трудно в это поверить. Может быть, это ничего и не значит. Насколько я понял, он взял молодую жену, и, быть может, дело лишь в том, что он просидел всю зиму в четырех стенах, дабы не дать остыть ее ложу. Возможно же, он предвидел судьбу Вортимера и предпочел послужить моему делу, явив напоказ верность верховному королю и сохранив тем самым земли и войско. Но, не зная наверняка, я не могу послать к нему гонца. Возможно, за ним следят. Итак, ты поедешь к Галапасу за новостями из Уэльса. Мне донесли, что и Вортигерн, оставив всю Восточную Британию на разграбление Хенгисту, окопался в тех краях. Сперва надо выкурить старого волка и только затем поднимать Запад на саксов. Но делать это следует быстро. И мне нужен Каэрлеон. — При этих словах он поднял глаза. — Я посылаю с тобой твоего старого приятеля — Маррика. С ним отправишь мне вести. Будем надеяться, в Маридунуме все хорошо. Думаю, ты и сам жаждешь кое-каких новостей.
— С этим можно обождать, — ответил я.
На это он промолчал, только приподнял бровь, потом вновь обратился к карте.
— Ладно, садись, я сам введу тебя в курс тамошних дел. Будем надеяться, что ты скоро уедешь.
— И всю дорогу меня будет тошнить, — пробормотал я, кивая на развевающуюся занавеску.
Оторвавшись от карты, Амброзий рассмеялся.
— Клянусь быком Митры, об этом я не подумал. Полагаешь, и я буду блевать? Не пристало вождю так возвращаться в свой дом.
— Возвращать себе королевство, — поправил я.
2
Я пересек пролив в начале апреля на том же корабле, что доставил меня в Малую Британию, однако второе путешествие разительно отличалось от первого. Теперь на борт взошел не Мирддин, беглец, а Мерлин, хорошо одетый молодой римлянин с туго набитой мошной и в сопровождении слуг. Мирддина заперли нагим в трюме; Мерлину отвели удобную каюту, а капитан относился к нему с явным почтением. Одним из моих слуг был, разумеется, Кадал, а вторым, к немалому моему веселью, оказался Маррик; последнего эта перемена в наших отношениях далеко не радовала. (Анно был мертв. Насколько я мог судить, он переусердствовал в таком мелком деле, как шантаж.) Естественно, ничто в моем поведении не указывало на то, что между мной и Амброзием может быть какая-то связь, но ничто не могло заставить меня расстаться с подаренной им застежкой; я приколол ее на плечо туники, но с изнанки. Вряд ли кто-нибудь узнал бы во мне мальчишку, бежавшего пять лет назад, и капитан, конечно, ничем не выдал нашего прошлого знакомства, но все же я держался замкнуто, а если и говорил, то только на бретонском.
Удача сопутствовала нам: корабль должен был войти прямо в устье реки Тиви и бросить якорь в Маридунуме, но было условлено, что, как только это торговое судно войдет с приливом в широкое устье, нас с Кадалом доставят на берег в лодке.
По сути, это путешествие зеркально повторяло предыдущее; впрочем, в том, что было для меня самым важным, не существовало особой разницы. Всю дорогу меня терзала морская болезнь. То, что вместо вороха тряпья и ведра в трюме у меня теперь была удобная койка, а Кадал не отходил от меня ни на шаг, нисколько не облегчало страданий. Как только корабль вышел из Малого моря и расправил паруса под свежими апрельскими ветрами, я, позабыв о своей браваде, спустился в каюту и слег от морской болезни.
Как мне сказали, дул попутный и свежий ветер, так что мы вошли в устье и бросили якорь еще до наступления зари, за десять дней до апрельских Ид.
Воздух был неподвижен, все вокруг окутывал холодный туман. Было очень тихо. Только начался прилив, погнавший воду вверх, в устье реки, и когда наша лодка отчалила от борта корабля, тишину нарушали только журчание воды под ее килем да мягкий плеск весел. Где-то далеко, едва слышно, пропели петухи. Скрытые туманом, кричали ягнята, им вторило глухое блеяние овец. Промытый ночным дождем воздух пах солью и, как ни странно, домом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
